Ксения Кокорева – Дело о пропавшей музе (страница 5)

– Пойдем…

Солнце продолжало светить, тени играли на тропинке, но Пете гора Геликон уже не казалась приятной и уютной. Хотелось найти Музу и отправиться домой. Или хотя бы в Тридевятое царство – там тоже неплохо.

И никаких нимф.

Петя и Волк шли, и время тоже шло. Воздух гудел от полуденного зноя, густой и тяжелый, пахнущий пылью, нагретой смолой и горьковатой полынью. Стрекотали цикады.

Когда друзья добрались до вершины и вышли на небольшую, залитую солнцем поляну, оба облегченно вздохнули.

И тут Петя ахнул.

Посреди поляны, прямо из-под корней древнего дуба, били два родника. Вода в них переливалась всеми оттенками голубого и изумрудного, как будто в ней растворили кусочки неба и молодую листву. Или акварельные краски – неестественно яркие.

А над источниками, устроившись на мшистых камнях, сидели две необычные девушки. Их длинные переливающиеся волосы были украшены живыми цветами и капельками воды, а одежды (если это можно было так назвать) сотканы из солнечных бликов и тени листьев.

– Нимфы источников, – шепотом предупредил Волк. – Они-то нам и нужны.

Одна, чуть постарше, задумчиво перебирала пальцами струи – как струны арфы. Другая, худая растрепанная непоседа, брызгалась и смеялась. Она первая увидела Петю и Волка.

– Приветствую, путники! Искали вдохновения? Или просто напиться? У нас самое лучшее! – в подтверждение своих слов нимфа плеснула в Петю из ручья. Брызги разлетелись и повисли в воздухе. – И вода, и вдохновение!

– Здравствуйте, владычицы вод! – Волк изобразил учтивый поклон. Петя последовал его примеру. – Мы ищем Музу. Она покинула одного писателя и пропала. Знаете, такого, современного. Писал фэнтези и приключения. Кажется. – Ни Пете, ни Волку в голову не пришло ознакомиться с творчеством Виктора Михайловича. Как-то упустили из виду. – На Геликоне сказали, что она хотела уйти туда, где ее не ищут. Мы решили – точнее, другие музы подсказали, – что она может быть здесь.

Нимфы переглянулись. Та, что постарше, поправила складки своего одеяния и встала.

– Я поняла, о ком вы. Она давно не приходила. Раньше, бывало, приводила своих подопечных – поэтов, сказителей. Они садились здесь, пили нашу воду, слушали шепот веков от меня или звонкую новизну от Гиппокрены. А потом рождались поэмы, что потрясали мир. Помнишь того застенчивого молодого человека? Он мечтал побывать в Африке и покорить сердце своей давней возлюбленной. Как его звали, дорогая?

– Николай! Да, он был такой милый и такой талантливый! Помнишь его стихи про жирафа на озере Чад? А про трамвай? Мы так радовались его успехам![2] А тот, другой? Она часто его приводила.

– Он писал детские книжки! Сказки! Такие забавные, иногда веселые, а иногда даже немного страшные. Про Тридевятое царство и его смешного Царя.

– Да, – радостно поддержала Гиппокрена. – Помнишь его черновик, Аганиппа? Как раз про мальчишку. Только там был не волк, а большой черный кот. Мы еще посоветовали ему самому с ним познакомиться!

– А теперь она где? – спросил Петя.

– А теперь – тишина, – печально сказала Гиппокрена. Даже звонкое журчание ее источника поутихло. – Никто не приходит. Ни поэты, ни прозаики, ни сама Муза. Даже вода моя скучает!

Она капризно толкнула ногой струю. Та обиженно зашипела, втянулась в источник и забила в другом месте.

Петя и Волк переглянулись. Тупик.

– Но… но вы же нимфы! Разве вы не должны знать, где она? Или куда могла пойти? – почти взмолился Петя.

Нимфы синхронно покачали головами:

– Мы храним источники, а не следим за музами, – пояснила Аганиппа. – Но если вам очень нужно…

– Очень-очень нужно! – подтвердил Петя. – Вопрос жизни и смерти.

– Даже так? Ну, тогда могу посоветовать обратиться к Евфеме. Она кормилица муз и точно знает, куда направилась ее подопечная.

– Кормилица? – Петя представил себе этакую строгую няню с ложкой каши, которая пытается накормить капризных муз.

– Да! – оживилась Гиппокрена. – Она их всех вырастила, знает каждую как облупленную! Помнит все их капризы, привычки, любимые места для прогулок и размышлений. Если кто и знает, где сейчас Муза и почему она забыла дорогу к нашим ключам, так это Евфема!

– Отлично! Где ее найти? – Петя уже мысленно собирался в путь.

Нимфы снова переглянулись.

– В том-то и проблема, дорогие путники, что мы сами не знаем. Она – сама душа вдохновения, его питательная среда. Она может спрятаться в шелесте страниц новой книги, в аромате дождя на траве, в тишине старой библиотеки или музея… и даже в запахе свежеиспеченного хлеба. Поймать ее, разговорить – задача не из простых. Это вам не по тропе на гору карабкаться.

– Пойди туда, не знаю куда, – резюмировал Волк.

– Именно, – подтвердила Гиппокрена. – Но если у вас все получится, то она вам точно поможет!

Солнце клонилось к закату, окрашивая склоны Геликона в золото и багрянец, но Петя и Волк не замечали красоты. Они шли по тропе молча, погруженные каждый в свои мысли.

– Кормилица муз… – пробормотал Петя, ломая голову. – Как ее искать? Где? Как она хоть выглядит?

– Да, задачка. Может, она прямо сейчас на кухне у царского повара? Или в библиотеке? Или…

Петя молчал.

Мысль о том, что Муза пропала, а ее кормилицу искать по всему миру – все равно что невидимку, давила тяжелее самого большого валуна на Парнасе. Где может скрываться беглая Муза? Где Евфема? И главное – с чего начать поиски?

Глава 4

– Витя! – из груди Варвары Николаевны вырвался сдавленный стон. – Ты же обещал больше не рисовать!

– Обещал, – подтвердил папа, увлеченно создающий новый «шедевр». – Но музе не прикажешь.

– Музой этот кошмар и не пахнет.

– Художника каждый может обидеть, – проворчал дедушка.

Мама оглянулась и схватилась за прическу, будто в поисках головы. Ее отец сидел в кресле и вязал. Вязал! Считал петли, звенел спицами, а у его ног бешено крутился ярко-оранжевый клубок.

– Папа! Что ты делаешь?

Николай Семенович не успел ответить – в комнату, стуча каблуками, почти вбежала тетя Капа.

– Виктор! Какая смелость! Какой уверенный мазок! – с места в карьер начала восхищаться тетушка. – Какая ностальгия! Твои картины, мой милый, они так напоминают мне бессмертные эксперименты наших гениев! Вот эта смелая линия – прямо как у бедного Миши Ларионова, когда он еще только искал себя! Помню, как он однажды в «Бродячей собаке» пытался нарисовать портрет Верочки Холодной прямо на скатерти! Использовал вместо кисти вилку и вишневое варенье! Гениально было! Ах, что творилось! Аннушка Ахматова читала стихи, стоя на стуле, а Николай Степанович Гумилев слушал, подперев голову рукой, и смотрел так задумчиво… А потом подошел и сказал: «Анна, у вас на чулке стрелка сползла. Это разрушает образ». Ах, какая была эпоха! Какие люди!

Мама закатила глаза.

Тетушка подошла к одной из абстрактных картин папы.

– Этот хаос! Эта мощь! – воскликнула она, приложив руку к сердцу. – Прямо как у Натана Альтмана, когда он решил написать портрет Алексея Крученых! Тот, помнится, позировал всего пять минут, потом заснул прямо в кресле, а Натан дописывал его уже по памяти! Получилось… энергично! Как и у тебя, дорогой Витя! Та же смелость, то же презрение к условностям! Твоя картина «Композиция номер семь» – она ведь о вечном противостоянии формы и содержания? Да? Я сразу узнала руку мастера!

Папа растерянно поправил очки.

– Ну, я… э… да… – пробормотал он.

– Ах, не скромничай! – продолжала тетушка, не умолкая. – Я ведь и сама была в гуще творческих исканий! Помню, как однажды мы с Осипом Мандельштамом спорили до хрипоты о сути метафоры! Он такой упрямый был! Я ему: «Оська, ну нельзя сравнивать женщину с кораблем! У корабля есть якорь, а у женщины должно быть сердце!» А он мне в ответ: «Ты просто не понимаешь высшей математики души!» Ах, что это были за ночи в «Собаке»! Сергей Есенин читал про березы… А Игорь Северянин пел свои поэзы… Ты, дорогой мой мальчик, своими работами прямо оживил в моей памяти тот незабываемый дух! Дух настоящего, ни на что не похожего искусства!

Тетушка обвела взглядом гостиную, полную папиных экспериментальных полотен, и вздохнула с напускной грустью:

– Нынешним художникам не хватает той дерзости! Той безумной искры! А у тебя это есть! Я чувствую! Ты – гений, погрязший в рутине! Как мы все, впрочем… – И она бросила многозначительный взгляд на маму. Варвара Николаевна развернулась и почти строевым шагом проследовала на кухню.

А тетя Капа обратила свой взор на Николая Семеновича.

– Ах, Боже мой! Что это я вижу? Да это же… это же чистейший перформанс! Реквием по ушедшему времени, запечатленный в петлях!

Дедушка вздрогнул и уронил спицу. Никакого «реквиема» он не планировал. Он вообще не мог вспомнить, с чего его вдруг так увлекло вязание. Ему вдруг неудержимо захотелось создать что-нибудь своими руками, что-то совершенно необыкновенное.

А тетя Капа продолжала заливаться соловьем:

– Вы, дорогой мой, вы творите не просто шарф! Вы творите манифест! Каждая петля – это мысль, застывшая в шерсти! Каждый ряд – это строфа великой поэмы о тепле и уюте в этом холодном оцифрованном мире!

Дедушка медленно моргнул, силясь понять, о какой поэме идет речь.

– Вы знаете, – понизила голос тетушка, словно доверяя ему великую тайну, – сам Велимир Хлебников пытался зафиксировать язык будущего в узорах! Он вязал… правда, у него получались только дыры и запутанные клубки. А у вас – та же смелость эксперимента, но с потрясающей, я бы сказала, средиземноморской завершенностью формы! Этот оранжевый цвет! Этот крик души! Вызов серости! Вспомните Ван Гога, его «Подсолнухи»! Ваш шарф – это «Подсолнух» для шеи! Гениально!