Ксения Казакова – Долгая дорога к себе (страница 3)

Куда-то улетучилась красивая мечта о спокойной жизни, и невидимые темные высокие стены поднялись от колышков вверх.

Вернувшись из рейса, Борис ходил по комнате взад и вперед, как маятник. Желваки бегали на осунувшихся щеках. Он много работал в последнее время. И, казалось, даже во сне не выпускал баранку из рук.

– Ничего, Роднулька, все будет хорошо. Они все поймут. Еще как заживем!

Глава 14

Строились, как муравьи. По крохе, по дощечке, по песчинке тащили на участок. Ногами месили глину и набивали стены. Домик получился маленький и уютный. Спаленка, где помещалась только их кровать с блестящими хромированными спинками и фикус в углу на табуретке. Зал, в котором стоял шифоньер с зеркальной дверцей, трюмо. Диван со слониками на полочке и даже стол посередине, вокруг которого Борис ходил, укачивая дочурку и напевая: «Куплю чемодан и замуж отдам».

Маленькая кухонька, в которой от печки до стола возле окна было два шага, и крохотная детская, все казалось необыкновенно просторным и дорогим сердцу.

Борис старался, чтобы семья ни в чем не нуждалась. В автоколонне числился в лучших. Его работа на селе, куда направляли в командировки, давала возможность снабдить свою молодую хозяйку фруктами, овощами, речной рыбкой.

Зачастили к ним гости. Клавина старшая сестра с мужем. Приезжали с ночевкой на выходные.

Мария была непутевой взбалмошной бабенкой. Детей им с Виктором Бог не дал, потому и жили они весело и беззаботно. Потому и не понять ей было, что не всегда Клава была рада гостям. Что работа, заботы о Наталке и муже отнимали много времени и сил. К тому же Клава ждала второго ребенка. В этом состоянии она не могла тягаться с сестрой беззаботностью и веселостью. Да и по характеру они были такие же разные, как и по внешности.

Лишенная всякой застенчивости Мария, расхаживала по двору в купальнике, подставляя молодое, загорелое тело солнцу, соседям и Борису. В душе она завидовала младшей сестре. Виктор был податливым, мягким и послушным, отчего быстро перестал восприниматься ею как мужчина. Ни добытчик, ни хозяин. Борис – другое дело.

«Почему так повезло сестре, а не ей?» – думала Мария. Жгучая бабья зависть не давала покоя и выходила наружу беспардонными замечаниями сестре о промахах в ведении хозяйства, критикой ее кулинарных способностей, откровенным заигрыванием с Борисом. Клава, не желая при муже оправдываться, уходила в спальню и прятала там покрасневшие от обиды глаза. А Борис за выпитым в компании невестки и зятя пивом, ничего не замечал. Но однажды, даже ему стало не по себе от того, в какое положение Мария пыталась загнать сестру. Он подошел к ней, грубо взял за локоть и сдержанно произнес:

– Загостевались вы что-то, ребятки. Не пора ли по домам?

Родные Бориса относились к ним холодно. Чужие среди своих. Так можно было сказать о них с Клавой. Но зато были друзья и соседи, с которыми им действительно повезло.

Глава 15

Две девчушки, с разницей в возрасте четыре года, сидя на диванчике, слушали истории бабушки Вари, пока мать с отцом были на работе. Все было интересно восьмилетней Наташе. И как растили хлеб в бабушкиной деревне, и как немцы увели последнюю корову со двора, а четверо детей остались голодными.       Но самой любимой темой бабушки были ее рассказы о Боге. В комнате воцарялась какая-то таинственная тишина и бабушка, рассказывая внучкам о милосердии и неземной доброте Иисуса Христа, вдруг начинала петь псалмы тонким вибрирующим голосом.

Почему-то сжималось сердце Наталки, как будто она уличила взрослого человека в недозволенном поступке, но сказать ему об этом не смеет. Ведь слово «верующие» в школе даже произносить было стыдно. Как-то Николай Дмитриевич, их учитель, тихо так, доверительно спросил:

– А что, ребята, у вас в семье есть верующие?

Все опустили глаза, вспомнив недавний случай. Всю школу собрали в актовом зале и провели беседу о том, что верить в Бога стыдно. Это пережиток нашего темного прошлого. Но бросать дымовуху баптистам в молельный дом, как это сделали недавно мальчишки, нельзя. Это не красит советских ребят.

Бабушка была хорошей, доброй. И Наталка не могла понять, кто же прав? И кому надо верить? Так есть все-таки Бог или нет? На эту тему любил поспорить с бабушкой отец.

– Мать, а куда твой Бог смотрит, когда столько зла твориться на земле?

– Люди несут наказание, Боря, за дела свои, за мысли злые. Вот ты обижаешься на своих родителей, а они на тебя. А ведь нам прощать заповедано. С любовью прощать. Ведь ты посуди сам, разве не верно сказано: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Эти беседы могли продолжаться долго. Вопросов у отца к Богу было так же много, как и претензий. Бабушка защищалась тихо, кротко, но твердо и уверенно, убеждая отца в греховности рода людского, в слабости его духовной и беспредельной доброте и всепрощении Господнем. А отец все спрашивал и спрашивал, как будто хотел настоять на своем. Если Бог так милосерден, почему он допускает зло?

– Бог дает нам уроки, Боренька. А иначе как мы станем лучше? Ты по своим детям знаешь, если во всем им потакать, что получится из них?

Стоя в магазине за хлебом, Наталка услышала разговоры взрослых о каком-то затмении. Одни говорили полное, другие – неполное. Схватив свою буханку по шестнадцать копеек и откусывая на ходу хрустящую корочку, она поспешила домой. Что-то страшное показалось ей в этом слове.

– Бабушка, – закричала она с порога, – в магазине сказали, какое-то затмение будет. Что это?

– Иди сюда, детка, – позвала бабушка, – садись к Ларочке на диванчик и смотри в окошко.

На столе стояла керосиновая лампа и рядом лежали спички. Бабушка была в каком-то таинственном настроении.

– Это, детки, Господь покажет сейчас свою власть над светилами небесными. Среди бела дня сокроет солнышко и сделает темную ночь.

Маленькая Лариса, оттопырив губу, тихо заплакала, а Наталка вдруг увидела на стене комнаты тени от листьев тополя, что стоял возле дома. Она подбежала к окну. Зловещий отсвет лежал на земле перед домом. Везде были тени крупных серых листьев. Стояла жуткая тишина. Она тихонько попятилась от окна и прижалась к бабушке.

– Не бойся, детка, с нами Господь, – и бабушка снова стала молиться и петь свои псалмы. От этого было еще тоскливее и показалось, что больше уже никогда не станет светло и радостно. Она почти не слышала, что там шепчет бабушка. Стало совсем темно, как ночью. Глядя на огонек керосиновой лампы, Наталка думала: «А как же мама с папой? Как они в такой тьме? Они же не найдут дорогу домой. И вернется ли солнышко?» Из оцепенения ее вывел голос бабушки:

– А самый страшный враг людей, внученька, который против Бога, это Ленин, – продолжала свой, прослушанный Наталкой рассказ, бабушка.

Девочка медленно отстранилась от нее и, забыв про затмение, вскрикнула:

– Ты что такое говоришь? «Этого же нельзя говорить! Это же Владимир Ильич! Он же нам счастливую жизнь дал! Он нас от богатых избавил, бабушка, ты что! Ты что!!! Ты все говоришь неправду! Значит, и про Бога ты говоришь неправду! Я тебе не верю! – кричала она.

А бабушка, испугавшись такой реакции внучки, ее слов, крестилась и просила у Бога прощения за несмышленого ребенка.

Солнышко вернулось. Но в жизнь Наталки с этого дня прочно вошла печаль.

В этот день с работы не вернулся отец. Мама, рыдая, читала бабушке телеграмму из города, куда отец уехал в командировку. Писали, что он в больнице. В тяжелом состоянии.

После инсульта отец прожил два года. С бабушкой он спорил еще более ожесточенно.

А она, с болью глядя на молодого человека, ставшего инвалидом в возрасте Христа, пыталась объяснить, что не Бог несправедлив с ним, а люди. Что не прошли даром ссоры с родителями, тяжелая работа, бессонные ночи. Что не прошло даром его неверие и кощунственные разговоры. А Наталка слушала, вспоминая то затмение, в которое она тоже усомнилась в бабушкином Боге, и все больше ей казалось, что это и ее вина в отцовом горе.

Как могла, жалела она отца. На праздник 8 марта, посвященный мамам, Наташа пригласила его в школу. Он долго отказывался, объясняя, что там будут только мамы. А потом, уступив, нарвал цветов в саду и, взяв в одну руку букет и палочку, с которой он ходил теперь, пошел с ней. Там были удивлены гостю, но с благодарностью приняв поздравления от имени мужчин, пригласили на маленький концерт, подготовленный детьми.

Наташа как будто чувствовала близкую разлуку и не отходила от отца. А он складывал стопкой свои любимые книги и говорил дочери:

– Это тебе. Подрастешь, читать будешь.

Диккенс и Конандойль, Вальтер Скотт и Хемингуэй. Они уводили его в эти дни от осознания нагрянувшей беды.

Однажды ночью девочка проснулась от грохота. Мама спустилась в погреб и ахнула. Там оборвалась полка с зимними заготовками и стекло вперемешку с повидлом, томатами, салатами и прочими заготовками оказалось на полу. Полочку смастерил отец одной здоровой рукой. Как смог. Мама тихо плакала, а отец, сжав челюсти до боли, произнес:

– Это не горе, Клава. Горе – это когда человек умрет.

В комнате, где приехавший врач оставил отца умирать, горели свечи.

– Мы здесь уже ничем не можем помочь, – сказал он матери. – Это тромб. И жить ему осталось несколько часов.