Ксения Казакова – Долгая дорога к себе (страница 2)

Какая-то отчаянная уверенность и счастье светятся в его глазах. Ему кажется, что самое страшное позади, гора свалилась с плеч. Они теперь навсегда вместе. И только смерть может разлучить их.

«Что стоишь, качаясь, красная рябина? Головой склонилась до самого тына…» – тоскливо затянули в одном краю стола.

«Ивушка зеленая над рекой склоненная, ты скажи, скажи, не тая, где любовь моя?» – перебивали с другого края. А с улицы доносилось: «Шумел камыш, деревья гнулись». Это подвернувшиеся шахтерские мужики, приняв на грудь, подключились к Борисову счастью.

Глава 10

Свекровь «села» на ноги сразу на свадьбе, чтобы все расставить по местам. Она даже поздравить молодых не поднялась, ссылаясь на больные ноги, которые в самый не подходящий момент, тем не менее, донесли ее в «залу», куда положили молодых.

– Сымайте кольца, – проворчала, – людям вернуть нада.

И вдруг встрепенулась:

– А ты шожь, Клавдя, к стене увалилась? Твоя места у края. Утром подымишься, да побань цветы. Вода в кадушке.

Наверное, так рождаются одинаковые мысли. Они посмотрели друг на друга и прочли в глазах одно и тоже – бежать отсюда.

Ночью снилась какая-то темная глубокая пропасть, через которую они с Борисом переходили по мосту, крепко держась за руки. И вдруг на середине пути, мост оборвался. И Борис сорвался в темную пучину. Вокруг грохотал гром, сверкала молния. Клава вырвалась из кошмара брачной ночи. Грохот грома изображала свекровь, расставляя тазики у них в комнате и водружая туда свои фикусы и герани. Привычным взмахом перекрестившись на образа, голосом, не терпящим возражений, сообщила:

– День на дворе!

Когда на дворе наступил «вечор», Клава в корыте терла шахтерскую робу свекра и не могла понять, почему ей, выросшей без отца, так хотелось попасть в семью, где за стол вечером садятся родители, и вся семья дружно пьет чай из блюдца, макая оладьи в вишневое варенье.

Глава 25

Сейчас она чувствовала себя обманутой и несчастной. Свекровь, притащившись с базара, действительно смачно дула в блюдце и наевшись, напившись, уходила «дозоревать». А на долю невестки выпадали все хлопоты по дому и огороду. Отпуск, который Клава приурочила к свадьбе, показался ей каторгой. Борис, привыкший молчать, только смотрел ей с любовью в глаза и просил:

– Ну, потерпи, родная, немного.

И только живот, который стал мешать ей наклоняться над грядкой и корытом, вернул свекровь на ноги.

Глава 11

Борис подпрыгивал к окну роддома и пытался разглядеть то новое, что появилось в их с Клавой жизни. Это новое оказалось дочкой.

Когда невестка вернулась домой, свекор ласково заглянул под конвертик одеялка и умиленно произнес:

– Беленькая-то, какая!

– Бледна и тоща, – констатировала свекровь, – дай Бог, чтобы выжила.

– И она, привычно перекрестившись на образа, почему-то сплюнула в другой угол и запричитала:

– Та ж обуза на мою головушку!

– Замолчи, мать, – впервые повысил голос свекор и сам испугался.

И, чтобы не дать ей в ответ открыть рот, еще громче урезонил:

– Людей постыдись! Сын родной ведь. Меньшой. Нам с ним доживать.

– Нет, отец, дом буду строить, – решительно сказал Борис, – поеду на заработки. Завтра на целину колонна идет.

Он подскочил к жене, у которой из опустившихся вдруг рук, чуть было не выпала маленькая Наталка.

Наверное, нет болезней, которые бы миновали малышку. Корь сменяла ветрянку, коклюш корь. Слабенькая, искусственница, она приняла на себя всю нелюбовь свекрови к матери. Бессонные ночи бедной женщины сменялись столь же беспокойными днями.

Однажды, когда она была дома одна, в дверь постучали. Клава отдернула занавеску веранды и увидела на пороге элегантную девушку. Это была сестра Бориса, Нина. Ее приезда с Дальнего Востока ждали со дня на день. Нина окончила институт рыбного хозяйства и работала на каком-то рыбозаводе. Это была любимая тема Бориcовых родителей. Это был пьедестал их жизни.

– Ну и здравствуй, – томно произнесла она. – Так вот ты какая?

Она бесцеремонно разглядывала красивую молодую женщину. Белые кудри Клавы и кроткий смущенный взгляд почему-то вызвали в ней смех. Клава тоже улыбнулась и неожиданно гордо вскинув голову, дерзко ответила:

– Какая есть!

Нина внимательно посмотрела на встопорщившуюся невестку и снова громко рассмеялась. Только что заснувшая Наталка позвала мать громким испуганным криком.

– Как будем жить? – спросила Нина, заглядывая в комнату, где Клава, прижав дочь к груди, пыталась успокоить малышку.

К приходу матери с базара заиграл старенький проигрыватель. Входя во двор, по музыке, доносившейся вперемешку с детским плачем, мать поняла, что дождалась, наконец, дочь.

В своей радости от встречи, они не заметили, как ушла из дома невестка.

Глава 12

Золотым волнам пшеницы не видно конца. С раннего утра и до заката солнца машины снуют от поля к току. До дождей нужно успеть убрать поля. «Целина, целинники, трудовой подвиг» – эти слова без устали твердило радио. Набившие оскому призывы «догнать и перегнать», «выполнить и перевыполнить», «социалистическое соревнование» и пр. и пр. выходили соленым потом на рубашки шоферов и комбайнеров.

«Как они там?», – думал Борис и сам себе отвечал: «Плохо».

И, почувствовав однажды, что совсем плохо, сдал начальнику путевой лист и вскочил в грузовик.

– Борис, ты куда?

– Да пошли вы со своим урожаем! Я его не сажал и убирать не буду! Хватит!

И погнал, не разбирая дороги. На одном дыхании распахнул калитку и все понял по забегавшим глазам матери.

– Сбегла твоя.

Повернувшись к сыну спиной, принялась тереть полотенцем стекла горки. На голоса вышла из залы заспанная сестра.

– Ну, здравствуй, братик! Что не рад?

Глава 13

До лучших времен решили пожить у Клавиной тетки, Титовны. Борис наведывался к родителям редко, а возвращался грустный и молчаливый. Мать с отцом не могли смириться с тем, что сын оставил родительский дом, а значит доживать им одним.

Нина, погостив, уехала к себе на Дальний Восток. Средняя дочь с мужем достраивали дом в конце отцовской усадьбы и растили двух пацанов. Младшая дочь, Зина, уже два года как построила с мужем, Степкой, добротный дом из кирпича. Также на родительской усадьбе. Только сын, как отрезанный ломоть, ушел жить к чужим людям.

То было время, когда большие наделы земли нарезали на куски и раздавали для застройки. Поэтому-то, зная, что рано или поздно землей придется делиться с чужими, посадили на своем участке дочерей, не особо стеснив себя при этом.

Подумав, что нехорошо бросать родителей, а жизни с ними не получиться, Борис решил просить и себе разрешение построиться между сестрами. Но видно, если уж пошла коса на камень в казачьей семье, то не жди добра. Отказали.

По иронии судьбы в земельной конторе решили по-своему.

– У ваших родителей земли хоть отбавляй. Там вам отрежем участок и стройтесь.

Тяжело было на душе от такого решения, но подумалось – перемелется, мука будет. Свои же ведь.

В день, на который обещал прийти землемер, Бориса отправили в рейс. Клава открыла знакомую калитку и пропустила крепкого парня в матросской тельняшке. Родителей дома не было.

– Ну что ж, приступим, – улыбнулся землемер и пошел по огороду.

От прогретой весенним солнышком земли шел пар и невероятный запах частной собственности. Клаве чудился небольшой с белеными стенами домик. Свой, родной, где они с Борисом будут растить детей в любви и согласии. Она помогала, чем могла. Подавала колышки, держала рулетку и была так счастлива, как будто этот клочок земли обещал укрыть их с Борисом от всех бед.

– Не замай!!! – вдруг раздался злобный крик.

Клава, обернувшись, увидела бежавшего на нее с поднятым топором свекра. Землемер вскочил между ними.

– Отец, ты в тюрьме сидел?!

– Не сидел…, – сиплым от злобы голосом прошипел свекор.

– Так сядешь. Уходи. Не мешай. Не твоя земля, а государственная. А тебе ее скоро мало понадобиться.

– Убью…, – выдавил свекор.

Но, встретив твердый взгляд парня, опустив топор, пошел прочь.