Ксения Гранд – Лекарство (#1) (страница 19)

– Это камелии, – словно услышав мои мысли, отвечает парень. – Дивные цветы. Расцветают в разгар зимы. Никакие морозы не в силах придушить их цветение.

Мысль о бегстве все сильнее колет в спину. Теперь, когда я снаружи, мне ничего не стоит убежать, только куда. Этот розарий кажется бесконечным.

– Я не знаю твоего имени.

– Прости, как грубо с моей стороны. Я привык, что все здесь друг друга знают. Меня зовут Уильям, можно просто Уилл.

– Сильвер.

– Я знаю.

Пара секунд, и он уже мчит к очередному изгибу садовой изгороди.

– Сюда!

Следую за ним и поражаюсь размахам лабиринта. Кажется, кустарники раскинулись на добрые десятки километров. Стены в два раза выше меня. Отсюда точно не убежать. Поворачиваю за угол и нахожу Уилла возле мраморной фигуры льва, оплетенной колючими лозами. На фоне живой изгороди виден силуэт статуи, которая, как я понимаю по громадной двустворчатой двери, расположена возле входа в поместье. Кажется, это девушка, причем довольно юная. Ее платье с длинными рукавами и старомодным рабочим фартуком делают ее похожей на героиню тех старых сказок, которые мама читала мне перед сном в детстве. Она заметно выделяется среди величественных каменных зверей и греческих нимф.

– Ты не похож на сумасшедшего, – спустя время выдыхаю я.

– Сочту за комплимент.

– Извини, просто… ты вроде нормальный парень. Как ты здесь оказался?

– Это долгая история.

– Мы вроде не спешим.

Уильям отвечает не сразу, очевидно, думает, стоит ли делиться со мной столь сокровенной информацией.

– Эти люди не такие плохие, как тебе кажется. Они приняли меня к себе, дали еду, защиту от преследователей, сделали частью поместья Вильдмор. Поверь, это дорогого стоит.

– Разве это место не носит фамилию Ле Блана?

Он осекается и поджимает губу, словно взболтнул лишнего.

– Да, я просто… перепутал. Такое иногда случается. Много информации приходится запоминать.

Перепутал название места, в котором, судя по всему, прожил не один год? Что-то слабо верится.

– Что это за защита, о которой ты упомянул? И кто ее предоставляет?

– Верхориат, – отчеканивает Уилл, но, заметив мой непонимающий взгляд, тотчас уточняет, – это высший управленческий орган сангвинаров. Именно он отвечает за связи с общественностью и обеспечивает сохранение сущности сангвинаров в тайне от внешнего мира.

– То есть, следит, чтобы «вампиры» оставались героями фильмов, а не становились объектом национального достояния?

– Именно, – убирает белесую прядь волос со лба он. – Потому что, если наша тайна будет раскрыта, далеко не все выстроятся в очередь под поместьем, чтобы присоединиться к клубу «Клыков и Крыльев». Найдутся те, кто захочет изучить нас, выставить напоказ или…

–…уничтожить, – заканчиваю за него я. Уильям неуверенно кивает.

– Как и все непонятное и необъяснимое в мире.

– И ты доверяешь им? Верхориату?

– Конечно, как и все в поместье.

– Может, не все заслуживают такого безоговорочного доверия, как ты думаешь.

– Поверь, это не так, – качает головой Уильям. – Члены Верховного Совета служат на благо касты.

– Возможно, но мне сложно поверить в систему, пока я не вижу, как она работает.

Уголки его губ растягиваются в улыбке, отчего на щеке образуется милая ямочка.

– Упрямая до мозга костей. Как Николас и говорил. Я думал, он несерьезно. Теперь понимаю, он говорил в буквальном смысле.

При упоминании этого имени внутри все леденеет, а мысли, словно капли росы, стекаются в одну точку, сосредотачиваясь на более важном: дядя.

– Ты его знал?

– По-твоему, кто привез меня сюда? – он обходит каменную фигуру и шагает дальше. – Это были суровые времена. Вторая мировая, послевоенная нищета, вспышка холеры… Страна трещала по швам, а люди выживали как могли.

– Стой, – перебиваю. – Мировая война? Ты ведь не можешь этого помнить. Сколько тогда тебе лет?

– Чуть больше, чем кажется, – усмехается он краешком рта, и продолжает: – Мой дом был разрушен во время бомбардировки в тысяча девятьсот сорок четвертом. Я жил на мостовой, без денег, еды и надежды на светлое будущее. Я был на грани, когда в один пасмурный день ко мне не подошел мужчина. Он сказал, что обеспечит меня питанием и крышей над головой в обмен на доверие, – он делает паузу, словно мысленно возвращаясь в тот момент. – Я согласился. Думал, он отвезет меня в приют, а это в любом случае лучше, чем умирать в сточной канаве. Но он привез меня сюда, к таким же людям, как и я. Людям, которые понимают меня потому, что сами столкнулись с подобной проблемой. Людям, которые знают, каково жить на улице, без куска хлеба и единого шанса отыскать спасение до того, как случится очередной приступ. Людям, которые, как и я, вынуждены были собирать кровь погибших, рискуя умереть либо от инфекции, либо от холеры. Он дал мне намного больше, чем просто жилье. Он подарил мне семью.

С трудом перевожу затаенное дыхание. Мысль о дяде будоражит затягивающуюся рану, но это не та боль, которая заставляет тебя лить слезы, выкручивая наизнанку. Это приятная боль. Боль воспоминаний.

– Старейшина не желает тебе зла. Он хочет уберечь всех от опасности.

– Посылая меня в отрезанные от цивилизации земли, кишащие какими-то тварями?

– С чего ты взяла? – он мотает головой. – С момента возведения Стены прошел почти век. В по нашим предположениям моровы, оставшиеся там, уже давно должны были вымереть.

– Правда?

– Всех людей эвакуировали в безопасную зону, скот выгнали. Запасы крови у моровов истощились еще полстолетия назад. Они просто не могли уцелеть. Так что тебе не о чем переживать: это всего лишь брошенная местность, которую поглотила природа.

Его слова меня немного успокаивают, а упоминание дядиных заслуг заставляет задуматься: стоит ли пойти по его стопам, нужно ли помочь сиринити в их благом деле? Быть может, это не такая уж глупая затея, как мне показалось на первый взгляд. В конце концов, дядя Ник бы именно так бы и поступил: отдал бы последний грош, чтобы только помочь другому. Как и Эми. В то время как я веду себя как полная эгоистка.

– Все настолько серьезно? – решаю изменить тему. – Я про вашу болезнь.

– Ты даже не представляешь.

– Но ведь есть и положительные стороны. Тебе больше семидесяти, а ты выглядишь лет на двадцать. Многие люди мечтают о таком.

– И, как и любой сказке, за дар приходится платить.

– Ты о чем? Разве делать инъекции так сложно?

– Сильвер, это не панацея. Приступы не просто проходят, они убивают, а если и нет, то изнуряют. Кислородное голодание может лишить тебя рассудка, даже если ты выживешь. Нам приходится постоянно носить с собой пробирки. Не взял шприц – считай, ты труп. Некоторым нужна инъекция каждые два часа. Два часа, понимаешь? Эти люди, – его рука обводит стены здания, – никогда не покидали поместья, боясь, что не успеют вовремя сделать укол. И то, что они проживут на пятьдесят лет больше, ничего не даст, ведь они никогда не увидят мир и все его красоты.

Как несправедливо. Если верить его словам, эти люди вынуждены страдать, и все из-за моровов. Они испортили не только их жизнь, но и мою тоже. Как же Эми? Неужели она останется монстром до конца жизни? Нет, она этого не заслужила. Должен быть способ вернуть ее, если она еще не лишилась рассудка.

– Что такое?

Он останавливается. Наверное, у меня ужасная гримаса на лице, раз он смотрит на меня как на раненого котенка.

– Волнуюсь за сестру. Боюсь, что не успею ей помочь. Думаешь, она уже…

– Вполне возможно, но есть шанс, что обращение не завершено.

– Как это вообще происходит? Разве можно просто изменить сущность человека?

– Никто не говорит, что это просто, но возможно. Понимаешь, – он останавливается, откидывает серебряную прядь со лба, – кровь моровов, как яд. Она изменяет человеческое ДНК. Организм начинает бороться с момента ее введения, но если он слаб, жертва превращается быстрее. Фактически ее клетки отмирают, а их место занимают клетки моровов. То есть человек как бы жив, но на клеточном уровне мертв.

Может, поэтому медики предположили, что дядя скончался неделю назад?

Потому что его клетки отмерли в результате действия крови моровов? Как же все это только запутано. Можно ли поверить в то, что это все происходит на самом деле? Что мир сангвинаров – людей, буквально воплощающих в себе суть вампиризма, – существует, а я – единственный в мире человек, способный его спасти? На моем месте любой бы уже бежал, куда глаза глядят. Но не мама. Она бы отыскала смысл даже в крупице пыли, загрязняющей рваную рану, как делала это всегда, сталкиваясь с невероятными, необъяснимыми, а порой и вовсе уму непостижимыми вещами. Интересно, что на моем месте сделала бы она? Что бы подумала? Как бы поступила? Иногда мне так не хватает ее трезвого взгляда на жизнь.

– Извини, я правда пытаюсь, но… мне сложно это все принять.

– Знаю, что в глубине души ты не веришь ни единому слову. Но перед тем, как ты пошлешь все подальше, хочу тебе кое-что показать.

– Что это?

Его рука опускается в карман дымчатого пальто и выныривает оттуда с конвертом. Слегка помятым, пожелтевшим. Бумага явно долго хранилась.

– Открой.