Ксения Гранд – Калиго: лицо холода. Том 2 (страница 12)

– Нет. Я тот, кто положит всему конец.

Одно движение пальца, и земля утаскивает китобоя в бездонную щель, из которой нет пути обратно. Снежные дюны затягиваются воронками вокруг догорающей лачуги, сгущая гнев Сирилланда. Его ярость перерастает в бурю, крик – в свист ветра, а плач – в грозу, которая бьет своими плетями прямиком в дома Варанэ. В ее раскатах можно услышать предсмертные мольбы тех, кто рискнул пойти против самой природы. Всплески появившейся из ниоткуда молнии ужасают девушек. Удары грома заставляют детей залиться плачем. Громогласный шквал опускает стариков на колени, заставляя вспомнить все молитвы, которым их научили матери перед смертью, когда горная вершина внезапно взрывается фонтаном. Подобно вулкану, проснувшемуся от древнего сна, она поднимается ввысь потоком стылой воды так высоко, словно сами боги хотят из него отпить. Но водяной гейзер не исчезает в небе, а разбивается о скалистые выступы, стекая до подножия, пока не достигает дверей перепуганных жителей Рильхе.

Корочка ледяной лавы постепенно замерзает, покрывая весь массив зеркальной поверхностью. А кнуты молнии продолжают разрезать сугробы. Они ударяются о снежные дюны все сильнее, быстрее, глубже, пока земля не выдерживает и не трескается пополам, унося падшее поселение в открытое море вместе со священной горой, дарующей не успокоение, а гибель. В этот день погибла не только половина населения сааллов и невинная семья охотника, но и сам Сирилланд. То, кем он был, кем не являлся и кем желал когда-либо стать. На свет показалось творение Акмеласа, его детище, его дар, его проклятие и худшее из наказаний: Холод. Мир Саарге больше никогда не будет прежним, ведь теперь у него новый правитель. Сирилланд, сын Ааберга из Варанэ, умер. Да здравствует Калиго.

****

Oна умерла, пока он спал. Калеб даже не понял, как это произошло. Сказать по правде, его это ничуть не интересовало. Он был рад наконец избавиться от этого дряхлого когтистого чудовища, которого взрослые величаво звали «Миссис Кисс». Кошка неподвижно лежала на полу перед камином в гостиной. Судя по затвердевшему телу, тварь умерла еще вечером. Маленький Калеб присел на корточки. Тоненькая ручка так и замерла в нерешительности. Вдруг зверь еще не испустил дух и прокусит клыкастыми зубами кожу? Но любопытство все же пересилило страх. Пальцы опустились на сбитую шерсть, поражаясь ее холоду. Мальчику казалось, что он коснулся чего-то древнего, неведомого, таинственного, словно дотронулся до дна океана или упавшей звезды. Но одно в этом касании ощущалось точно: оно пропитано смертью.

В будущем Калебу не раз приходилось видеть мертвецов, но юношу это никогда не пугало. Страшит не вид смерти, а неизвестность после нее. Как-то раз, возвращаясь из университета домой, Калеб выловил глазами во мраке переулка тень, а в ее руках – сверкающее лезвие. Грабитель приставил его к горлу старика и требовал достать бумажник, но тот лишь в ужасе смотрел на нож и тряс головой, словно язык остался в кармане другого пальто. Вор вытряс содержимое его сумки на землю, пнул кучу барахла ногой, а не найдя ничего стоящего, крепче сжал рукоять оружия. В темноте Нью-Йоркского тупика брызнули капли крови. Калеб не успел даже набрать номер скорой помощи, как мужчина истек кровью. Когда живешь в одном из самых крупных мегаполисов мира, жизненная нить постепенно утончается, и ты вынужден постоянно быть начеку, чтоб кто-то ее не оборвал.

Неудивительно, что в жизни Калеба так мало веры. Стоит лишь раз кому-то довериться – и можно подставлять спину для клинка. Но почему-то с Ивейн такого чувства не возникает. Возможно, всему виной ее альтруизм или доброта, но юноше она внушает если не доверие, то, по крайней мере, отдаленную его часть. Сложно ожидать подвоха от самого легковерного существа на планете. Бога ради, да эта девушка – как открытая книга. Все ее эмоции буквально высвечиваются неоновой надписью на лбу. Даже том Фрейда открывать не нужно. Такая хрупкая и наивная…

Юноша осторожно заглядывает в щелочку двери фюзеляжа, замечая ее ссутулившийся силуэт. Каждый раз, когда он видел девичье тельце, шатающееся от холода и усталости, в его душе прорастало зернышко непонятного желания: быть рядом. В свете последних событий это вполне естественно. Никому не захотелось бы оставаться одному, когда в спину дышат призраки, а бывший друг ведет на тебя охоту, как на оленя. Но есть кое-что еще, что-то, о чем Калеб не может признаться даже собственному разуму: он боится, но не за себя, а за девушку. Боится того, что может с ней случиться, если она попадет в руки Акли. Этот психопат выпотрошит ее, как птицу, разбросав остатки ее хрупкой фигуры по всей горе. Одна только мысль об этом поднимает внутри Калеба такую волну паники, что его начинает мутить. Что это: героизм или умопомешательство от кислородного голодания? Юноша не может определить, а до сих пор гудящая от похмелья голова не желает искать ответа на этот вопрос.

Ивейнджин вжимается в сиденье, подобрав под себя ноги, словно хочет с ним слиться. Дыра в лобовом окне завешена покрывалом, на коленях тихо похрипывает рация. Блондинка явно стремится побыть одна, но от Калеба так просто не избавишься. Особенно, когда кроме салона и кабины летного экипажа деваться больше некуда. Он направляется к ней, прихрамывая на левую ногу, которая, видимо, онемела после лежания в одной позе. Когда тот вальяжно усаживается рядом, девушка даже не обращает на него внимания, зато он обращает на нее свое. Обычно румяные щеки с копной веснушек сейчас бледные и увядшие, у рта образовалась вереница морщинок, под глазами залегли темные пятна: изнуренный вид выдает ее бессонные попытки наладить связь, но рука все продолжает перетягивать колечко, выжимая из передатчика придушенный хрип. Тот эхом отбивается от металлических стен, невидимой пылью оседая на панель управления, вид которой вызывает у Калеба приятные воспоминания.

– Знаешь, – начинает неожиданно он, не сводя глаз с приборной панели, – в детстве я обожал насекомых. Собирал их, давал каждому имя исходя из размеров, цвета или особенностей. В моей коллекции был навозник с мощными усами, напоминающими клешни краба, мотылек-зебра и жук-изумруд, названные так из-за характерного окраса. В старшей школе в моем арсенале было более сотен экземпляров, которые включали и редкие виды.

Ивейн бросает на него настороженный взгляд, очевидно, решая, не подвох ли это.

– Надо же, как интересно. И где ты их брал?

– Некоторых ловил за городом. Других – покупал в магазине недалеко от Парк Авеню. А некоторых… – он вдруг запнулся, словно боялся сболтнуть лишнего.

– Что?

–…самые редкие экземпляры мне подарил тайный обожатель на первом курсе Нью-Йоркского университета. Более пятидесяти разновидностей чешуекрылых всех цветов, которых не было даже в местном баттерфляриуме.

– Ничего себе! Кто-то явно тебя любит.

– Да, наверное.

О подобном подарке Колдвотер-младший и мечтать не мог, хоть его природа и была странной, ведь никто из однокурсников не знал о его тайном увлечении. И хоть личность его поклонницы осталась неизвестной, Калеб был безгранично благодарен ей (а, он был уверен, что подобный подарок могла преподнести только девушка) за внимание и чувства, вложенные в этот красочный журнал. Хоть на словах и поступках никак это не проявлял.

По правде сказать, он просто боялся, как бы отец не узнал об этой части его внутреннего мира. Если бы только старик выведал, что его единственный наследник любит собирать куколок да мотыльков, он бы приставил к нему охрану, до конца жизни лишив возможности бывать на природе, только чтоб тот не мог обозревать своих крошечных любимцев. Но, к счастью, Колдвотера-старшего мало волновали интересы сына. Заботу о нем он перекидывал на других, которые справлялись, как могли.

– Почему тебе нравятся насекомые? – вдруг интересуется Иви. Калеб довольно хмыкает и поудобнее умащивается в кресле.

– Однажды, когда я освободился от уроков пораньше, я пришел к отцу в фирму, а тот, как всегда, повесил меня на шею секретарше, которая не нашла ничего лучше, как отвести меня в инсектарий – место, которое навсегда наложило на меня печать любви к энтомологии. Такого изобилия красок я не видел никогда в жизни: мягкие моховые ковры, изогнутые ветки, вьющиеся лианы с диковинными цветами…

Он протягивает руку вперед, словно снова переживает тот трепетный момент. Будто сотни пестрых брюшек, тысячи тоненьких ножек и глаз-бусинок снова смотрят на него с другой стороны стекла, поднимая внутри волну восторга с привкусом опасности.

–…но вместо красочных созданий с них свисали какие-то сгустки. Сначала я подумал, что это просто сухие листья, а все насекомые попрятались от любопытных глаз. Но спустя несколько минут один из листиков зашевелился, треснул, и из-под блеклой жижи показались… лилово-синие крылья, – выдыхает он с немым восхищением. – Я ее узнал. Это была Голубая Морфо – одна из редчайших и красивейших бабочек в мире. Она была такой крошечной, но уже гораздо сильнее меня. Я знал, что к ней запрещено прикасаться. Знал, что это грозит выговором, но пальцы не переставали зудеть, пододвигаясь все ближе к краю ветви в будоражащем предвкушении нарушения запрета.