Ксения Елютина – Путеводитель старого лешего (страница 5)

Обратно Еремей шёл налегке. Солнце уже перевалило за полдень и светило мягко, по-вечернему. Лес был полон звуков: птицы, шорохи, далёкий стук дятла, журчание ручья. И над всем этим — эхо, живое и довольное, игравшее с каждым звуком, как котёнок с клубком.

У болота его ждали.

Русалка сидела на своём камне — том самом, с которого она обычно пела. Волосы были заново причёсаны, кувшинки вплетены свежие, а на лице застыло выражение тревожного ожидания. Завидев Еремея, она подскочила:

— Ну?! Ну что?! Нашёл?!

Вместо ответа Еремей набрал в грудь воздуха и гаркнул:

— Эге-ге-ге-гей!!!

Эхо подхватило: «Гей-гей-гей...» — и понесло над болотом, над лесом, над всей округой.

Русалка замерла. Её глаза — глупые, прекрасные, светло-зелёные — наполнились слезами. Но на этот раз это были слёзы счастья.

— Вернулось... — прошептала она. — Вернулось!!!

Она вскочила на камень, раскинула руки и закричала так, что у Еремея заложило уши:

— Я КРАСИ-И-И-ИВАЯ!!!

— ...красивая-красивая-красивая... — услужливо разнесло эхо.

— Я САМАЯ КРАСИВАЯ В ЭТОМ ЛЕСУ!!!

— ...в этом лесу-лесу-лесу...

— Я ПРЕКРАСНА-А-А-А!!!

— ...прекрасна-прекрасна-прекрасна...

Русалка закружилась на камне, и её мокрые волосы описали в воздухе сверкающую дугу. Кувшинки, конечно, снова растрепались, но ей было всё равно.

— Еремей! — она бросилась к нему и повисла на шее, окатив запахом тины и речных цветов. — Ты мой герой! Ты мой спаситель! Ты... ты...

— Мокрый я теперь, вот кто я, — проворчал Еремей, но отстранять её не стал. В конце концов, приятно, когда тебя называют героем. Даже если ты этого не заслужил.

— Кто украл? — вдруг спросила Русалка, отстраняясь и глядя на него своими огромными, всё ещё мокрыми от слёз глазами. — Кто это сделал?!

Еремей замялся. Вот он — момент истины. Можно соврать. Можно сказать, что это были браконьеры. Или лешие-конкуренты из соседнего леса. Или злой дух. Или кроты.

Он посмотрел на Русалку. Она смотрела на него с таким обожанием, с такой благодарностью, что врать расхотелось.

— Я, — сказал он коротко.

Русалка моргнула.

— Ты?

— Я.

— Ты украл эхо?

— Спрятал. Случайно. С похмелья.

Повисла пауза. Русалка переваривала информацию. Это было видно по её лицу — мысль пробиралась через дебри её сознания, как улитка через крапиву.

— С похмелья, — повторила она наконец.

— С Водяным перебрали, — пояснил Еремей. — Утром голова трещала. Хотелось тишины. Ну я и... это... заткнул эхо. А потом забыл.

Русалка молчала. Её лицо сменяло выражения: недоверие, удивление, возмущение, снова недоверие.

— То есть, — медленно произнесла она, — я полдня рыдала, кувшинки переплетала заново, к тебе бегала, переживала, думала, что всё, жизнь кончена, красоту мою никто не оценит... из-за того, что ты НАПИЛСЯ?!

— Ну... — Еремей почесал затылок. — Если совсем кратко — да.

— ЕРЕМЕЙ!!!

— А вот орать не надо! — он выставил вперёд ладонь. — Эхо только вернули, а ты уже орёшь! Пожалей инструмент!

Русалка набрала в грудь воздуха для новой тирады, но передумала. Видимо, радость от возвращения эха всё же перевешивала. Она фыркнула, тряхнула волосами (капли воды разлетелись во все стороны) и сказала:

— Ладно. Прощаю. Но с Водяным больше не пей.

— Не буду, — пообещал Еремей. — До следующего раза.

— Еремей!!!

— Шучу. Всё, иди давай. Тебе ещё перед эхом красоваться.

Русалка, не дослушав, уже уплывала в сторону середины болота, где эхо разносило её голос по всей округе. Кажется, концерт обещал быть долгим.

Еремей вздохнул и побрёл обратно к дубу.

---

Заметка на полях:

«Русалка — существо отходчивое. Глупое, но отходчивое. И красивое. В лесу говорят, что утопленницы все такие: красота есть, ума нет, но сердце доброе. Жаль только, что голос у неё на таких частотах, что мухоморы вянут. Ладно. Дело закрыто. Эхо на месте. Пора записать».

---

У своего дуба Еремей первым делом проверил, не завелись ли в дупле бельчата (не завелись), не спёр ли кто талмуд (не спёр) и не выросла ли на плече новая поганка взамен старой, которая завяла от стыда (не выросла). Всё было на своих местах.

Он сел на трухлявый пень, раскрыл талмуд и начал записывать. Перо скрипело, буквы ложились кривовато, но разборчиво. Еремей писал долго — записывал всё: и попойку, и Русалку, и допросы, и Дальнюю Лощину. В графе «виновный» он, подумав, написал: «Брага». В графе «наказание»: «Обещано больше не пить. Выполнение под вопросом».

Когда он дописывал последнюю строчку, сзади раздался шорох.

— Ну что, герой? — раздался ехидный голос. — Раскрыл дело?

Еремей обернулся. Из кустов, не торопясь, выкатилась Ехидна. Маленькая, колючая, с длинным носом и глазками-бусинками, в которых плясали бесенята. Она была та самая — его давняя знакомая, свидетельница их спора, та, что назвала его «старым брехлом» и не верила в его детективные таланты.

— Раскрыл, — сказал Еремей, стараясь говорить с достоинством.

— И кто же преступник? — Ехидна растянула пасть в улыбке. Она уже знала. Она всё знала. Ветер — известный сплетник — наверняка уже разболтал всему лесу.

— Преступник, — Еремей сделал паузу, — обезврежен. Дело закрыто.

— Преступник — ты, — сказала Ехидна. — Сам украл, сам нашёл, сам себе герой. Гениально. Просто гениально.

Она засмеялась. Смех у неё был противный — скрипучий, лающий, похожий на кашель простуженной вороны.

— Иди ты, — буркнул Еремей. — Между прочим, в талмуде всё записано. Вот так-то. Дело было сложное. Запутанное. Я проявил выдающиеся аналитические способности.

— Выдающиеся! — закатилась Ехидна. — Ой, не могу! Выдающиеся! Ты забыл, что эхо закопал, а потом три дня его искал! Это не анализ, это склероз!

— Я старый, — сказал Еремей с достоинством. — Мне можно.

— Старый-старый, а туда же — сыщик, — Ехидна утёрла выступившие от смеха слёзы колючей лапой. — Ладно. Спор ты выиграл. Дело и правда было интересное. Даже слишком интересное. Я уж думала, никогда не узнаю, куда эхо делось. А оно вон оно что — под бревном лежало.

— Вот именно, — Еремей гордо выпрямился. — А ты не верила.

— Теперь верю. Ты великий сыщик. Великий и ужасный. Особенно когда с похмелья.

Она снова засмеялась, на этот раз ещё громче. Еремей махнул на неё рукой, но в глубине души улыбался. Пусть смеётся. Дело и правда вышло дурацкое. Зато теперь есть что записать в талмуд.

И есть что рассказать тем, кто захочет послушать.