Ксения Елютина – Путеводитель старого лешего (страница 4)
— Кто?!
Снова молчание. Трава легла. Листья замерли.
— Ты, — сказал Ветер.
И всё стихло.
— Что?! — Еремей чуть не поперхнулся. — В смысле — я?!
— Ты. Вчера. Утром. Ты пришёл в Дальнюю Лощину, накрыл эхо мхом, придавил бревном и засыпал листьями. Сказал: «Пусть теперь помолчит». И ушёл.
Еремей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Не может быть, — прошептал он.
— Может, — прошелестел Ветер. — Я там был. Я всё видел. Ты ещё споткнулся о корень и сказал: «Чтоб тебя». Вот дословно: «Чтоб тебя».
Еремей вспомнил. Вернее, не вспомнил — почувствовал где-то в затылке, как воспоминание пробивается сквозь похмельный туман. Обрывок картинки: он идёт через лес, голова раскалывается, и каждое «ку-ку» кукушки отдаётся в висках набатом. Каждое «чик-чирик» воробья — как гвоздь под кору. Каждый шорох листвы — как насмешка.
И он пришёл к эху.
И заткнул его.
— Ой, — сказал Еремей.
— Вот тебе и «ой», — прошелестел Ветер и улетел по своим делам.
Еремей остался стоять посреди поляны, глядя на старый вяз и чувствуя себя полным, абсолютным, стопроцентным дураком. Поганка на плече поникла — кажется, даже ей было стыдно.
---
Заметка на полях:
«Идиот. Старый, выживший из ума идиот. Сам украл эхо, сам же взялся расследовать. Русалке в глаза теперь как смотреть? Она, конечно, глупа, но не настолько. Хотя... Может, если ей не говорить? Сказать, что это был злой дух? Или кроты? Кроты — они такие, могли и эхо украсть. Нет. Врать Русалке — себе дороже. У неё чутьё на враньё, как у щуки на малька. Придётся сознаваться. И возвращать. Ох ты ж...»
---
Еремей вздохнул, поправил поганку на плече и медленно, очень медленно побрёл в сторону Дальней Лощины. Ноги не слушались. Идти не хотелось. Но деваться было некуда.
Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в кронах пересвистывались птицы, под ногами шмыгали мыши, из-под корней выглядывали любопытные жуки. Лес дышал. Лес двигался. Лес был огромным, единым существом, и прямо сейчас это существо, кажется, тихо посмеивалось над старым лешим.
Дальняя Лощина была местом, куда нормальные обитатели леса без надобности не совались. Не потому что там водилось что-то опасное — нет, опасного там как раз ничего не было. Опасное в лесу вообще редкость, если не считать грибников с бензопилой и городских туристов с мангалом. А Лощину избегали по другой причине: там жило Эхо.
Эхо — существо странное. Не то чтобы вредное. Скорее, навязчивое. Оно повторяло всё подряд, без разбора и без цензуры. Скажешь «дурак» — и полдня слушаешь, как по лесу летит: «дурак-дурак-дурак...» Чихнёшь — эхо чихнёт в ответ так громко, что птицы с веток слетают. А уж если прийти в Лощину с какой-нибудь глупостью на уме — эхо её разнесёт, растиражирует и вернёт тебе же в десятикратном размере.
Поэтому с эхом старались жить дружно. Не обижать. Не дразнить. И уж точно не прятать подо мхом.
Еремей брёл по тропинке, которая вела в Лощину, и с каждым шагом ему становилось всё тоскливее. Тропинка петляла между замшелых валунов, ныряла в овраги, перепрыгивала через ручьи. Папоротники здесь росли в человеческий рост, а старые ели смыкали кроны так плотно, что внизу царил вечный полумрак. Пахло сыростью, грибами и чем-то древним — таким древним, что даже Еремей, проживший на свете не одну сотню лет, чувствовал себя рядом с этими камнями мальчишкой.
Он вспоминал. Точнее, пытался вспомнить.
Воспоминания возвращались урывками, как старая мозаика, из которой выпала половина кусочков. Вот он сидит у Водяного. Вот они пьют. Водяной рассказывает какую-то мутную историю про то, как его однажды чуть не вычерпали ведром. Вот Еремей хохочет так, что лягушки разбегаются. Вот они допивают последний бочонок. Вот Еремей идёт домой, цепляясь за кусты...
А потом — провал. Чёрная дыра. Пустота.
И из этой пустоты выплывает только одно: он стоит в Лощине, держится за голову, а эхо повторяет за какой-то пичугой: «чив-чив-чив-чив» — и этот звук ввинчивается в мозг, как буравчик. И Еремей орёт: «Да заткнись ты!!!» И эхо радостно подхватывает: «Заткнись-заткнись-заткнись...» И тогда...
— Ох ты ж, — прошептал Еремей.
Дальняя Лощина открылась перед ним внезапно, как всегда. Только что шёл через густой ельник — и вдруг деревья расступились, открывая огромную чашу, залитую солнцем. Это было странное место: глубокая впадина, поросшая мягким, изумрудным мхом, с одним-единственным старым дубом посередине. Ветви дуба раскинулись так широко, что накрывали пол-Лощины, а корни уходили в землю на такую глубину, что, поговаривали, доставали до самого царства подземных гномов. Еремей гномам не верил, но корни уважал.
Под дубом лежало бревно. Трухлявое, замшелое, явно не первую сотню лет здесь пролежавшее. Но сейчас оно лежало как-то... неправильно. Слишком ровно. Слишком аккуратно. И мох вокруг него был примят.
Еремей подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в районе горла. Он наклонился, взялся за край бревна и отвалил его в сторону.
Под бревном, укрытое толстым слоем прошлогодних листьев и свежего мха, лежало Эхо.
Оно не двигалось. Оно не издавало ни звука. Но оно было живое — Еремей чувствовал это. Эхо напоминало сгусток воздуха, чуть более плотный, чем всё остальное, дрожащий и переливающийся, как мираж над горячей дорогой. Если приглядеться, можно было заметить, как по его поверхности пробегают волны — медленные, печальные, как круги по воде от брошенного камня.
— Эхо... — тихо позвал Еремей.
Эхо не ответило.
— Эхо, я это... — он прокашлялся. — Я пришёл.
Тишина.
— Слушай, ну чего ты как... как ребёнок малый. Вылезай. Я извиниться пришёл.
Эхо шевельнулось. Чуть-чуть. Самую малость. По его поверхности прошла рябь, и Еремею почудилось, что оно на него... обижено. Да, именно обижено. Как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку.
— Я понимаю, — сказал Еремей, садясь рядом на корточки. — Я был неправ. Я старый дурак. Я напился с Водяным, у меня башка трещала, мне казалось, что ты специально шумишь. А ты не специально. Ты вообще не можешь специально. Ты же эхо.
Эхо молчало. Но рябь стала чуть активнее.
— Я тебя закопал, — продолжил Еремей. — Под мхом. Под бревном. Как какую-то... как клад. Идиот. Клинический идиот. Ты уж прости меня, старого. У меня склероз, я вообще ничего не помню. Я, может, ещё и не такое творил, только забыл уже.
Эхо дрогнуло. Еремею показалось, что оно... улыбается? Нет, эхо не может улыбаться. Но что-то в его колебаниях изменилось. Появился какой-то ритм. Как будто оно прислушивалось.
— Лес без тебя не может, — сказал Еремей. — Дятлы с ума сходят. Лоси в деревья врезаются. А Русалка... — он вздохнул. — Русалка вообще в истерике. Она же без тебя никто. Ей нужно, чтобы ты ей говорило, что она красивая. Ты же знаешь, она без этого жить не может.
Эхо заколебалось сильнее. Теперь это напоминало дрожание воздуха над костром.
— Давай так, — Еремей придвинулся ближе. — Я тебя сейчас откопаю до конца. Уберу листья. Уберу мох. И ты возвращайся. А я обещаю: больше никогда тебя не закапывать. Даже с похмелья. Даже если ты будешь повторять за этой дурацкой кукушкой, которая вечно путает время. Даже если дятлы устроят соревнования по художественному стуку. Обещаю. Слово лешего.
Он замолчал. Эхо тоже молчало. Прошла минута. Другая. Где-то в кроне дуба зашуршали листья.
И вдруг...
— ...старый дурак... — прошелестело в воздухе.
Тихо-тихо. Едва слышно. Но Еремей услышал.
— Да, — сказал он. — Старый дурак. Согласен. Признаю.
— ...старый дурак-дурак-дурак... — повторило эхо чуть громче, и в его голосе послышалось что-то вроде ехидства. — ...слово лешего-лешего-лешего...
— Слово лешего — кремень, — сказал Еремей. — Ну, почти.
Он наклонился и начал разгребать листья. Руки у него были большие, узловатые, с корявыми пальцами, но работали они ловко — сказывались столетия практики. Через несколько минут Эхо было полностью освобождено.
Оно повисело в воздухе ещё секунду, словно разминая затёкшие бока, а потом медленно, величественно поднялось над Лощиной. Воздух вокруг задрожал, пошёл волнами. Где-то вдалеке стукнул дятел — и эхо радостно подхватило: «Тук-тук-тук-тук...» Запела какая-то пичуга — и эхо запело в ответ: «Фьють-фьють-фьють...»
Лес ожил.
Еремей сидел под дубом и слушал. Звуки возвращались — один за другим, как инструменты в оркестре перед началом симфонии. Дятел отбивал ритм. Кукушка отсчитывала такты. Ветер шелестел листвой, и эхо разносило этот шелест по всей Лощине, превращая его в шёпот, в песню, в дыхание.
— Вот так-то лучше, — пробормотал Еремей.
Эхо, разгулявшись, подхватило его слова и понесло по лесу: «Лучше-лучше-лучше...»
---
Заметка на полях:
«Эхо — существо незлопамятное. Откопал, извинился — работает. Побольше бы таких в лесу. А то некоторые чуть что — обида на сто лет. Вот ехидна, например...»
---