Ксения Буржская – Пути сообщения (страница 30)

Данил не мог произнести ни слова: в горле застряла вина.

– Я бы хотела увидеть Париж, – вздохнула Света. – Обещай, что отвезешь меня туда, когда поедешь в следующий раз.

Данил улыбнулся:

– А я бы хотел, чтобы ты увидела Венецию. Знаешь, там главная площадь все время затоплена водой. Встаешь утром, выходишь из отеля и оказываешься по щиколотку в воде. Говорят, этот город скоро окончательно уйдет под воду.

– Здорово. Расскажи о себе.

– Что рассказать?

– Тайну.

Данил вспомнил забавную историю: когда квартиру перестраивал, рабочие нашли за плинтусом во встроенном шкафу старую фотографию, когда-то яркую, теперь совсем выцветшую, полинявшую – две женщины на фоне календаря из цветов.

– А на обороте, – рассказывал он, – очень красивым почерком написано: «Милая Ганечка, сердце родное. Я тебя люблю и всегда буду. Н.». И дата: 30 июля 1936 года. Больше века назад, представляешь.

– Да уж, интересно, что с ними стало, – тихо проговорила Света. – Впереди было страшное время, но они об этом не знали. Только это не твоя тайна.

– Ты о чем?

– Расскажи мне свою. Что-нибудь, что ты никому не рассказывал. Ты ведь знаешь, я – могила. Во всех смыслах.

И Света засмеялась, а потом закашлялась, а он в очередной раз поразился ее силе.

– Ну?

– Не так-то просто вспомнить что-то…

– Стыдное вспомнить легко. Оно потому и стыдное, что застревает в башке. Давай.

Данил перебирал и перебирал папки своих воспоминаний: как отец ударил его по лицу, как однажды мать зашла в комнату, а он дрочил перед экраном с порнухой, как одноклассник поставил ему подножку и он улетел головой в батарею, как украл у деда деньги и спустил на пиво, но все это было не то.

– Однажды я проснулся от какого-то шума – мелкий еще был. Вышел в прихожую, а мать лежит на полу и стонет, она протянула мне руку, а я отпрянул, потому что рука была влажная и черная – кровь. Я испугался побежал за отцом, а тот спокойно сидит на кровати. Я кричу: ты чего сидишь, там мама. А он мне говорит: иди спи. И вместо того чтобы сделать что-то – пойти к соседям, вызвать «Скорую», упрашивать отца, я просто пошел спать. Не потому что я был послушным мальчиком, а просто – зассал. И решил, что они разберутся сами. Как будто посплю, и все само рассосется. Лег и заснул.

– Что было потом?

– Ничего. Наутро мать была на кухне как ни в чем не бывало. Приготовила мне завтрак и сидела – лицо с лиловыми кругами. В общем, отец ее избил. Потому что она пошла к женскому врачу, а к такому врачу ходить нельзя, все болезни исцеляет бог. Я слушал эту ересь, особенно как она его оправдывает: «Ты на отца не сердись, я сама виновата…», и мне было дико стыдно – и за себя, и за них. Вот тогда я впервые засомневался, что госрелигия – это ок. Если она оправдывает такое.

– Ну, ты был ребенком.

– Когда я встретил тебя, я окончательно в этом уверился.

– Жаль, что ты не понял этого раньше.

– Да. А о чем был тот пост? – спросил Данил.

– Какой?

– За который тебя взяли.

– Да ни о чем, знаешь. Я написала правду. Что то, что вы считаете свободой и выбором, – никакая не свобода и не ваш выбор.

– Как вышло, что ты считаешь иначе? То есть когда ты это поняла?

– Это произошло само. Я стала изучать, как живут другие люди. Спрашивать у родителей, почему мы не можем поехать за пределы страны. Я задавала вопросы, за которые меня ругали.

– Вроде бы я делал то же самое.

– Потом я работала волонтером в доме престарелых, и там была одна бабушка – ее считали сумасшедшей, но она всегда очень интересно рассказывала, и я стала подолгу разговаривать с ней. Она рассказывала, как все было до Изоляции, пересказывала книги, которые читала когда-то, описывала фильмы. Показывала фотографии из своих путешествий, и я подумала: вот как же так? Почему я этого не видела и не увижу? Это ведь несправедливо.

– Наверное…

– Когда родился Влад, я хотела ему другой жизни – поклялась, что сделаю все, что в моих силах, чтобы за ним никто не следил, чтобы он увидел мир, может, не сразу, но когда-нибудь; я устроилась проводницей, таскала его с собой в рейсы, изучала ландшафт, как говорится. Думала, что нам удастся спрятаться: я знаю людей, которые нигде не прописаны, живут в горах, или у моря, или в лесах – про них постепенно забывают, и они обретают свободу. Некоторым даже удается пересечь границу. Мы останавливались в разных городах, изучали эти палаточные лагеря, хотели остаться, но Влад заболел, у него была астма, нужны были лекарства, специальные условия, контроль врачей. Я испугалась, что погублю его, и нам пришлось вернуться.

– Он поправился?

– Да, сейчас у него все хорошо. А я поняла, что не смогу ему объяснить, почему мы снова должны скитаться, но не могла просто так смотреть на то, как людей превращают в зомби. И я вступила в команду правды.

– Это террористическая организация?

– Бред. Какая террористическая? Мы помогали людям, говорили правду, убеждали, рассказывали, как жить в системе, если ты жить в ней не хочешь. Например, как обмануть наблюдателей, что и как нужно говорить при них, как получить разрешение на выезд по болезни. Я думала, что успею получить такое и для нас с сыном, но вышло… сам видишь как.

– Не волнуйся, Влад будет жить в другой стране. Обещаю.

– Как?

– Не спрашивай. Просто поверь мне.

Она не успела ответить, в коридоре послышались шаги, и Данил подскочил с пола.

– Коган? Ты что тут делаешь? – спросил его Иона, стоящий в проеме длинного темного коридора в своем черном плаще, как Кощей.

– Я как раз хотел с вами поговорить, – заторопился Данил. – Кажется, эксперимент идет не туда. 13148 очень плохо себя чувствует. Ей нужен врач.

Иона как-то нехорошо засмеялся:

– Дай-ка я скажу тебе две вещи, обе важные. Первая: каждый, кто сюда попадает, попадает сюда не просто так. Это преступники. А преступники не всегда выглядят, как кошмар с улицы Вязов. Иногда это миловидные блондинки. А вторая такая: это не твое дело.

– Но мы же не убиваем преступников, кем бы они ни были! Мы же занимаемся экспериментами!

– Данил. Давай на два тона ниже и помни пункт номер два: все, что выходит за рамки твоих прямых обязанностей, не твое дело. Ты меня понял?

– Мы что, просто будем ждать, пока она умрет?

– Мы будем ждать окончания эксперимента. У него есть сроки. И она подписала согласие.

Иона подошел и положил руку Данилу на плечо:

– Ты же сам его брал.

Данил скинул руку, нервно дернув плечом, и громко произнес – так, чтобы Света его услышала:

– Я вернусь.

– Мой тебе совет, – крикнул ему вслед Иона, – не лезь не в свои дела, целее будешь!

Данил, зайдя за угол, высоко поднял средний палец, впрочем, Иона все равно не мог этого видеть.

Просьба

Данил вышел на улицу взмокший, как после бани. Уши все еще горели после разговора с Ионой. Вызвал тачку, решил сразу же ехать к Анаис, без промедлений. На работе сказали, она сегодня дома – что ж, придется зайти в гости. Иона уже начал что-то подозревать, теперь Данилина свобода – вопрос времени, и ждать до завтра он никак не мог.

Запрыгнув в машину, Данил первым делом отправил Нине сообщение: «Спрячь Влада». «Где я должна его спрятать?» – «Пусть его кто-то заберет». – «Например, кто?» – «Кто-то, кто кажется тебе надежным, кому доверяешь». – «Хорошо, – ответила Нина. – Сделаю».

Данил вбил в навигатор адрес Анаис. Он был у нее дома всего однажды, завозил документы для выезда еще школьником, но адрес запомнил: тогда она ему так нравилась, что он даже несколько дней приезжал и сидел в засаде, смотрел в ее окна, хотел увидеть, как раздевается. Совсем сопляк был – и развлечения сопляческие.

Позвонил в дверь. Сколько он ее не видел? Лет пять уже, получается.

Открыла. В проеме – знакомое лицо, только без косметики. Он, когда ее в тот раз впервые без косметики увидел, едва узнал. Но сейчас обрадовался: знакомое лицо в логове врагов – роскошь.

– Чего тебе? – спрашивает она.

И дверь так на цепочке держит, как будто он туда ворвется. Все такая же стерва.

– Анаис. Вы еще занимаетесь кружком гордости?

Она смотрит на него сквозь эту щель.