Ксения Буржская – Дегустация (страница 39)

— Ну неужели так сложно не задалбывать меня расспросами? Вот зачем тебе мое имя? Хочешь предков моих найти? Пожаловаться? Да им все равно!

— Нет, — миролюбиво говорит Кирилл, видя перед собой не просто запутавшегося подростка, а пациента, которого нужно успокоить. — Но я не могу называть тебя Лу, это кличка собаки.

Лу закатывает глаза и идет к выходу, позвякивая своей торбой.

Кирилл едва поспевает за ней.

На ходу она злобно оборачивается, так что он чуть в нее не врезается, и говорит:

— Я Ариша. Доволен?

— Вполне, — говорит, улыбаясь, Кирилл. — Резкая ты такая, Ариша.

— Как моча.

Выйдя из больницы, они оба засмеялись.

— Ну че теперь? — спрашивает она. — Пойдем твою мадам ловить?

— Пойдем, — соглашается Кирилл, ощущая болезненный нарастающий страх, смешанный с возбуждением.

— А у нее тоже… эти превращения?

— Не знаю, — честно признается Кирилл. — Но когда меняется кто-то один, остальные… По крайней мере, его круг — меняется тоже.

— Ишь, — присвистывает Ариша. — То есть, если ты снова пройдешь дегустацию, я тоже изменюсь?

Кирилл разводит руками.

— Слышь, вот давай тогда без этого, а?

И они снова смеются.

В лицо моросит какой-то противный дождь.

Ариша фыркает и вдруг спрашивает совсем серьезно:

— А если б я изменилась — я стала бы лучше?

Кирилл удивляется:

— Ты же не хотела.

— Ну так-то мало кто мной доволен. Ты вон тоже все время со мной как с дурой.

— Ну что ты, — растерянно говорит он. — Я совсем не считаю тебя дурой. Наоборот — ты даже слишком умная.

— Ага, ври больше, — толкает его плечом Ариша, готовая лопнуть от удовольствия.

Кирилл помолчал. На самом деле внутри все резонирует с ее простым, до боли знакомым страхом — быть нелюбимым.

— Тебя обязательно полюбят, если примешь себя, — говорит он наконец каким-то чересчур поучающим (и пафосным — скажем прямо) тоном, от которого ему сразу захотелось прижать уши. — Кем я только не был, но вот когда настоящим стал — меня действительно полюбили.

— И кто ж тебя полюбил? — с ухмылкой спрашивает Ариша, словно видит его насквозь.

— Никто, — как-то легко и сразу отвечает Кирилл, как будто со всем смирился.

— Прикольно, — смеется Ариша. — Вот видишь. Мы с тобой чем-то похожи. Если я домой не приду, никто не заметит.

— А вот это неправда, — твердо говорит Кирилл, и Ариша не решается с ним больше спорить.

Они подходят к книжному кластеру (что бы это ни значило) и некоторое время не решаются войти, глядя на свои отражения в стеклянной витрине щедро украшенного здания. Кирилл вдруг понимает, что видит себя в этом теле первый раз — и, пожалуй, ему повезло: он высокий, хорошо сложенный и волосы лежат красивой волной, придавая какой-то благородный марк-эйдельштейновский вид.

— Знаешь, — говорит вдруг Кирилл, — иногда сама дорога важнее, чем цель.

— Это ты к чему? — спрашивает Ариша, прищурившись.

— Ну, типа, раньше я мечтал о том, чтобы стать кем-то достаточно значимым, добиться многого. И у меня получилось. Я стал шеф-поваром, меня узнавали на улицах, я был богат…

— Ясно. Ссышь встретиться с ней и узнать, что она тебя даже не помнит?

— Да, — сознается Кирилл. — Видишь, какая ты умная. Но по-любому: я тут понял, что это мое путешествие, мои дегустации — само по себе богатство, подарок. И каждый человек, которого я встречаю на этом пути, и каждое ремесло — такой же подарок. И она, — Кирилл кивнул на стекло, хотя там были только их размытые отражения, — мой подарок. И ты — мой подарок.

И то, что я врач теперь, — думает Егор следом — тоже подарок. И быть Кириллом, похоже, не так уж плохо. Пускай сейчас я должен спасать людей так же искусно, как раньше готовил. И если меня за это все равно никто не полюбит — ничего. Ничего, решает Егор, я в кои-то веки сам себя полюблю.

Поначалу вращение даже приятно: Глеб идет, при этом не двигаясь с места, как будто под ногами диск для тренировки вестибулярного аппарата. Он все меньше чувствует свое тело, его затягивает в воронку. Мелькают лишь стальные стенки центрифуги. Глеб закрывает глаза, его отбрасывает в сторону, однако он не падает, стоит посреди бесконечного зеркального коридора. Глеб не может сказать, где начало, а где конец, он просто видит всюду свое отражение, у него кружится голова. Он пытается идти вперед, но ничего не меняется. Бросается назад — зеркальный коридор похож на длинную блестящую змею, изгибается, преломляется, не заканчивается. Глеб думает, что сошел с ума. Да, определенно, это безумие. Он зажмуривается, но от этого только заново начинает мотать.

Глеб открывает глаза и бежит вперед, бежит, пока не начинает задыхаться. Надо было чаще ходить в спортзал, думает Глеб, сложившись пополам и пытаясь отдышаться. Слышишь, ты.

(Слышишь — ты.)

Щелчок, еще щелчок, гомон. Зеркала вокруг него начинают одно за другим превращаться в экраны. Яркость — максимальная, звук — предельный. Глеб поднимает голову. Весь коридор приходит в движение. Каждый экран орет о своем и слепит глаза. Глеб пытается закрыться от экранов курткой и бежать дальше, но коридор по-прежнему бесконечен.

Это что, орет Глеб, подписка на кабельное?

Он думает, что это, возможно, какие-то подсказки, и вглядывается в первое попавшееся изображение. Экран, у которого он остановился, транслирует музыкальный канал. Глеб не знает эту песню, точно не знает. Клип — набор пошлых штампов: полуголые девки, вода из пожарного гидранта, слишком быстрое мельтешение. Девки изгибаются пупками в экран. Глеб пытается понять, кто поет и на каком языке, но басы дрожат так, что в животе трясется. Он закрывает уши, но звук только нарастает. Тогда Глеб бежит дальше. Пытается отдышаться возле относительно спокойного экрана. В эфире новости. Ведущая с прической-шлемом читает без интонаций: «В Москве случился обратный оползень. Всем гражданам рекомендуется оставаться на местах. Мэр Москвы пообещал компенсировать все потери и вернуть прошлое в течение двух недель».

Че за бред, спрашивает Глеб сам себя.

Внизу бегущая строка: «Курс евро — 110, французские булочки — 220 рублей, подписка на счастье — недоступна». Экран мигом меняется: «Главная мировая новость: писатель по имени Глеб Корниш ищет себя в бесконечном коридоре. Ждите включения». На экране — пятно, похожее на него самого, но распластанное по пикселям.

Глеб плюет в экран и бежит дальше, мимо футбольного матча, красивых природных видов, старинных замков Баварии. «А сейчас мы научим наших друзей танцевать вальс. Главное — не бояться быть смешными!» Глеб видит, как собака в очках тычет носом в экран. Глеб вспоминает, что когда-то у него была собака.

«Покупайте, покупайте прямо сейчас! Гриль „Вечный огонь“ — теперь без сожалений! Только сегодня — забытые романтические вечера, романтические встречи с женой… и, о боже, ваша первая рукопись уже сгорела!»

Ведущая держит книгу. Да, Глеб ее узнает, это обложка «Дегустации». «Вот сейчас мы положим ее в огонь, смотрите, как занимается!» Улыбка ведущей — хищный оскал.

Внезапно — французский канал с программой о кулинарии: шеф-повар Елена ловко разделывает артишоки, объясняет что-то о том, как их чистить, камера крупно берет ее руки — они мужские. «…И самое важное, не бойтесь менять рецепт по своему усмотрению… Перец решает все. Повар должен уметь дегустировать реальность, как блюдо. Вот лук, например, — сначала острый, но достаточно его поджарить, и горечь обращается в сладость…» Елена, бросив взгляд в камеру, вдруг говорит (крупный план, настолько крупный, что Глеб видит поры на ее лице): «Помните, кто вы, даже если побывали на тысячах кухонь».

Глеб пятится, пытаясь разглядеть задник сквозь мелькающее сито экрана. Ничего. По болоту крадутся двое — отец и сын. Отец показывает, как нацеливать ружье; сын теряет равновесие и падает, оба смеются, лица закрыты шапками, как у преступников. «Главное в рыбалке — терпение!» — выкрикивает один из них. Ведущий ковыряет мясо на шампуре и с удовольствием жует. «А сейчас, друзья, мы поговорим о самом важном ингредиенте — доверии! В любой компании главное — делиться…» Голос ведущего начинает хрипеть, как будто сигнал пропадает: «Делитесь собой до конца, не бойтесь сгореть». Дым из гриля клубится Глебу в лицо, он даже закашлялся. Хороший телевизор — реалистичное изображение.

На соседнем экране телешоу, в котором ведущий спрашивает героя: «Что вы можете сказать в свое оправдание?» Прямое включение из его собственной кухни. Он видит Гелю, которая кричит: «Опять пропал! Ну конечно, у тебя ведь такие важные дела. Глеб, я больше не могу! Ты слышишь хоть кого-то, кроме себя?!» Звон от брошенной в раковину чашки, черное пятно на белом.

А это какой-то сериал. Желтая криминальная ленточка, завязанная между двумя платанами, огораживает садик возле французского книжного магазина. В главной роли — Глеб, но с окровавленными руками. Он стоит во дворе. «Где вы были прошлой ночью?» — спрашивает его полицейский. «Писал, — говорит Глеб. — Я всегда только пишу…»

Следом — диалог с Линдой, смонтированный как интервью. Линда — в дымчатой шелковой сорочке на голое тело. Глеб не может отвести от нее глаз (Глеб не может отвести от нее глаз и сейчас), протягивает руку. «Иди ко мне», — говорит Линда одними губами. Глеб подходит вплотную к экрану и прижимается к нему лбом. Экран горячий. «Зачем ты пришел?» Я люблю тебя. «Ты уверен?» Я больше ни в чем не уверен. «Ты должен быть уверен, иначе потеряешь все». Экран гаснет, Глеб идет дальше шатаясь.