Ксения Буржская – Дегустация (страница 30)

Вымотанный, он возвращается домой.

Квартира в тусклом искусственном свете отражает его самого. На кухне — неаккуратная стопка немытой посуды: три блюдца, две чашки, кастрюля, где в прошлый вторник он готовил суп из чечевицы. Свежие травы (теперь уже высушенные), купленные в лавке под аркой, так и не были добавлены никуда. На полу — все тот же бардак.

Постель не заправлена; листы рукописи сложены в папку, карандаш воткнут в корешок. Везде книги: на радиаторе, под кроватью, на подоконнике и даже на стуле. В ванной — два полотенца, оба серые, оба мокрые.

Писатели, чьи романы касаются бытия, могут поведать, как непросто быть заложником собственной памяти. Слова консервируют чувства, но не высвобождают их.

Глеб знает, что должен писать о дочери, но в этой реальности помнил ее только маленькой. Он прикладывает все силы, чтобы увидеть повзрослевшее лицо. Фантазия не помогала, память брыкалась.

Он начал писать о дочери как о персонаже. Назвал ее Лу, как ему подсказали в статье. Лу появлялась на страницах романа медленно, с опаской: сначала как тень, потом как силуэт. Глеб обнаружил, что ему трудно писать о ней что-то, кроме хорошего, как будто и там хотел ее защитить. Он понимал: роман — это не только текст, но и попытка связаться с исходной реальностью. Если роман удастся, если у него получится вдохнуть в него настоящую любовь, зажечь маяк, то, возможно, реальность дрогнет. Возможно, мост станет явным, трещины мира срастутся.

«Мир — тонкая трещина в бытии, достаточно обернуться, чтобы оказаться в другом месте, где все чужое и знакомое одновременно», — записал он на обрывке газеты.

«Есть такое место в Сербии — мост на Жепи, — добавил Глеб. — Пока что я в Жепи, а нужен мост».

Вечер надвигается на Глеба, как танк, — невыносимым одиночеством. Он наливает чай, включает проигрыватель, в нем который день вертится одна и та же пластинка — Нина Симон. День сурка, бесконечный, как водопад, дождь. Don’t Let Me Be Misunderstood[18] смешивается с уличным шумом, с голосами из кафе напротив, с далеким эхом сирен, с раздражающим звуком капель, глухо падающих на чью-то маркизу под его окном. Глеб облокачивается на подоконник и смотрит, как у входа в прачечную женщину ждет собака — просто ждет, застыла, как недвижимость.

Глеб думает о том, что будет с собакой, если женщину сейчас засосет в другое измерение. Он думает, что собака не выдержит. И надо ее предупредить — не собаку, женщину.

Он бежит в прихожую, надевает ботинки, куртку, хватает сумку с документами, привычный выученный жест — не выходить из дома без кошелька, телефона, ключей.

Глеб в два прыжка добегает до прачечной. Ноги мокрые. Рывком открывает дверь. Собака вскакивает, смотрит на него озабоченно. В прачечной тихо и сумрачно. Женщина достает вещи из барабана и перекладывает в сушильную машину. Он здоровается с ней, она застенчиво улыбается, на пол падает полотенце, еще влажное, пахнет стиральным порошком, Глеб наклоняется и подает ей его.

Следующий кадр: он выходит из прачечной, треплет собаку по голове. Бежит до метро, спускается, садится в вагон и едет. Он едет в аэропорт.

В пути он кое-что вспоминает. Как они с Аришей собирали по осени каштаны и нашли ключ.

— От дверей будущего, — сказала она. — Ты только не потеряй!

Глеб достает из кармана ключ от своей квартиры. Это тот же самый ключ или нет? А впрочем, все ключи одинаковые.

Еще утром он начал в романе новую сцену. В ней герой, как и он сам, совершенно запутался и потерял себя, поэтому решает вернуться туда, откуда начал. Он возвращается в город, который стал отправной точкой, — можно ли так сказать? (Да, пожалуй, в любом маршруте есть точка А и точка Б. Стало быть, в точку А.)

Глеб приезжает в аэропорт, подходит к окошку и просит билет на ближайший рейс.

(Куда он летит? Уж не в другую ли реальность?)

Нет, Глеб же не сумасшедший. Он просто летит в Москву.

 Горячие закуски

Егор — или Елена — давно не испытывал такого гнетущего длящегося отчаяния, такой безнадежности. Несмотря на все успехи (а Елену теперь можно назвать всецело успешной: Ле Валь на днях и правда предложил ей стать бренд-шефом в парижском ресторане), его не отпускало то самое чувство — что он живет не свою жизнь и от этого все беды. Какая жизнь «его» при этом, Егор уже не мог сказать наверняка, каждое новое чужое воспоминание стирало его собственное, ибо память не бесконечная флешка и один кирпичик просто заменяет другой. Он также не знал, обратимо ли это, и, в общем, даже сама эта нестабильность памяти не так тяготила его, как невозможность быть выбранным Линдой.

Как будто, будь он собой, все могло бы сложиться иначе.

Одновременно Егор пытался убедить себя, что, может быть, стоит подождать. Что в конце концов он окончательно превратится в Елену, если примет ее жизнь — всю, без остатка. И пока что (положа руку на сердце) это была лучшая жизнь из тех, что он дегустировал, — потому что, по крайней мере в профессиональной сфере, он достиг всех возможных высот.

В конечном счете Егор думал только об одном: готов ли он окончательно стать Еленой. Быть женщиной, терпеть внимание со стороны мужчин, принимать это внимание и желать его, выходить замуж (если сложится), рожать детей (Егор старался не представлять сам процесс), стареть женщиной и забыть о том, что когда-то он был кем-то другим. Забыть Линду. Отказаться от Линды. Чувствовать себя униженным всякий раз, когда Линда приходит поужинать.

Плакать, читать гороскопы, гадать на картах Таро.

Ловить панические атаки. Как сегодня. Он открыл соцсеть и увидел фотографии с вечеринки типа тех, на которые больше не ходил, стал жадно листать — одну за другой — в надежде увидеть Линду, втайне мечтая о том, что фотограф ее не снял или что она тоже, например, не пошла. Но нет. Он врезался в это фото на всей скорости, прямо в лоб — Линда, сияющая, острая, смеющаяся, за талию ее приобнимает кто-то, Егор даже не пытался вспомнить кто, но вот так просто: он ее обнимает, она смеется. У него есть право ее обнимать, да? Несправедливо.

Егора накрыло мгновенно — липкая горячая волна, руки задрожали. Сердце билось в ребрах, дышал прерывисто, воздуха не хватало. Леа вывела Елену из кухни под презрительную ухмылку Жюстиана и посадила на ящики. Сама села перед ней на корточки и, крепко держа за плечи, повторяла:

— Respire, respire. Respire, ne laisse pas distraire. Regarde-moi et respire. Respire, bébé, allez, respire![19]

Егору казалось, что это он сам пытается выбраться наружу, прорвать Еленину кожу, сломать ее ребра, снять, как надоевшую чужую одежду, выйти и дышать, дышать. Так, как просила Леа. Просто дышать — но не мог вздохнуть. Как будто что-то тяжелое, грубое сжало его и придавило к стене.

— Все хорошо, — сказал Егор Леа не своим голосом и по-русски. — Все хорошо. Мне просто нужно в Москву.

Кажется, в ту минуту он и решил окончательно — нужно вернуться обратно, в нулевую точку. Снова стать кем-то другим. Не другой, другим. Найти Линду и попробовать еще раз. Ведь если любовь настоящая, Егор снова найдет ее, верно?

Очередная ересь, проникшая в его мужское сознание и отравляющая все. Он был нормальным, нормальным. Пусть не очень успешным, но.

Елена просит Леа объяснить все это Ле Валю. «То есть что — „все“?» Сказать, что она уезжает. Срочные дела в Москве, семейные обстоятельства. «То есть как, прямо сейчас? Посреди смены?» — спрашивает ее Жюстиан. Какой же он все-таки идиот. Ты не видишь, плохо человеку, может, случилось что — это Леа. Леа прекрасная. Все-таки женщины лучше мужчин. Но Егор ведь и сам мужчина. (Точно: еще не поздно одуматься.)

Ты победил, говорит Елена Жюстиану, держи. Снимает шефский фартук и надевает на него, пока тот стоит как истукан. В каком смысле? Это он спрашивает. Тупой. В таком, что кто-то же должен управлять кухней, пока меня нет. И это я? Спрашивает опять. Совсем тупой, как бревно. А ты надолго? Жюстиан больше не ухмыляется, даже наоборот — испугался и выглядит жалко. Надолго. Я очень надолго. Леа, пока.

Елена последний раз осматривает «свою» кухню. Нельзя привязываться к людям, нельзя привязываться к местам. Особенно когда ты дегустатор. Но Егору до боли жаль, что приходится бросать ресторан.

«Нужно что-то иметь позади», — говорит Елена, и этого точно не мог сказать Егор. Он не читал Бродского, не любил стихов, и, боже мой, ему пора спасать свою несведущую душу.

Дорога в Москву была трудной, хоть и налегке. Егор ничего не взял с собой, потому что знал, что там снова станет другим человеком — со своим багажом — буквально. Он как следует выпил в аэропорту, сбросил восемь звонков от Ле Валя, не зная, как ему объяснить причину своего отъезда. Похмельный, уставший, Егор, как в тумане, добрался сначала до транзитного города, где ему предстояло провести ночь до рейса в Москву. В Стамбуле Егор не бывал (Елена вроде бы тоже), поэтому решил прогуляться. Из аэропорта вышел на улицу — замер у эскалатора, долго смотрел на кошку, которая взбиралась упрямо по лестнице, идущей вниз. Она была похожа на Сизифа, который катит и катит свой камень и не сдается. Наконец какой-то мужик в афгани, больно задев Егора плечом, взял кошку под мышки и перенес на правильный эскалатор — та, самодовольно задравши хвост, покатилась на улицу. Егор покатился за кошкой, вынырнул в неожиданно теплый приморский воздух. Кошка пошла независимой походкой вперед, высоко поднимая ноги в траве, а Егор расстегнул пуховик, постоял у входа в отель и решил доехать до моря. В метро он вслушивался в названия станций, разговоры пассажиров, пытался что-то понять в этом новом грубоватом языке, но мог считать лишь эмоцию: эти давно не виделись, он встретил ее из поездки; а эти уже наскучили друг другу — видно по постным лицам; одинаково красивые — пожилая пара — молчали счастливо.