Ксения Биличук – За лесами (страница 2)

Голос мужичка разорвал тишину так резко, что сердце замерло на два удара. Дыхание переперло. В глазах помутнело.

– Чтобы брата найти, коли его тоже сюда занесло, – Бережной Батька резко встал из-за стола, отправился к печи. – Придется тебе вглубь пойти. Откупиться чужой жизнью, тогда, может, с тобой и поменяются.

У дальней стены раздался грохот, шуршание, бряцанье. Наконец, хозяин избы вернулся, бухнул мешком на лавку рядом со мной.

– Вот, пригодится в пути.

На свет показалось яблоко, маленький узелок и искусно-вырезанный из хрусталя пузырек. Бабка про такие только рассказывала. А видать никому на роду не приходилось. Пальцы потянулись было к вещице необычной. Но их тут же обожгло.

– Не спеши, несмышленая, – насмешливо произнес Батька.

Он тут же принес котомку, переложил в нее все и протянул мне:

– Вот так и неси. А когда время придет, они сами к тебе в руки попросятся. Теперь ступай. День занимается. К закату тебе бы лучше на тот берег уже пройти. И не одной, раз хочешь своего Тиша найти.

Я подалась вперед, дождалась, когда хозяин избы повесит на шею котомку. Только после этого встала, низко поклонилась, приложила правую руку к сердцу:

– Благодарень тебе, Батька. За заботу, за совет, за тепло. Позволь отправиться в путь. Одари благословением.

Мужичок ухмыльнулся. Засветился вдруг изнутри. Провел шероховатыми пальцами по моей растрепанной голове:

– Иди, дочь славного отца. И пусть свет озаряет твою дорогу.

Я вышла из избы, повернулась к ней спиной. Чуть постояла. Не удержалась, развернулась, нарисовала в воздухе Огуни. И лишь после того отправилась прочь.

Сердце заходилось от страха, боли и щемящего чувства неизвестности. Но где-то там, в лесу на острове потерялся мой брат. И если не найти его до заката, то домой лучше уже и не возвращаться.

Никогда.

Пирожки с советами

Тропинки в лесу не нашлось. Видать таким, как я, случайным она не полагалась.

Высокие сосны, коренастые ели и редкие березы мешали пройти между стволами. Манили выскакивающими из-под земли грибами. Накрывали своими лапами, так и норовя запутаться в и без того растрепанной косе.

Папоротник все еще жег ладонь, не подпускал ни к чему живому. А может, и к неживому. Про места эти мне ничего известно не было. Только обрывки сказов, да бабкиных баек.

Оттого приходилось идти, наклоняясь, оборачиваясь, прижимаясь к стволам. Но ничего не трогать. Ни к чему не прикасаться. Хоть порой и хотелось обнять березку. Попросить у нее сил. Пожаловаться на нечаянный путь, что достался. Спросить о Тише, где его искать.

Да только огонь внутри не подпускал. Отгонял думы горькие. Заставлял шагать, не оглядываясь.

Будто за спиной и земля уже сгорела. Или волна речная поглотила всю округу. И избушку, и Батьку-добряка, и берег, и песок, и даже надежды, что теплились в сердце, когда нога ступила в путь

Думы становились все горше и больнее. Дорожка (коей и без того не было) порастала цепкими черничными кустами.

Завиднелся вдали огонек – невысокая рябина приглашала к себе угоститься яркой ягодкой. Присесть под низкими веточками. Потянуться к ней, проверить, созрела ли. Да только тут же ухо резанул шум, заставил обернуться, соступить с намеченного пути.

Свист обрел очертания и порядок. Зазвал совсем в другую сторону. Ту, с которой солнце редко всходит, да чаще перешагивает, чтобы уйти за горизонт.

Послышалась тихая брань. Слов не каждый различит. А кто сможет, так сразу позабыть захочет. Или ушами, щеками загорится от стыда. Мать говорила, что такого и подумать нельзя. А уж молвить, так и вовсе без языка остаться можно. Или с шишкой на макушке. Как уж обиженный решит.

Голосок тоже казался странным. Неприятным. Чужим. Но теплым.

Может, от того, что с жаром бранился. Может, от того, что сам горел, как лучина в темной избе. А все же поманил к себе. Заставил повернуть, на удар сердца позабыть, что другой берег ищу.

Пусть ухо мое и чутко. Да не научили меня находить, откуда шумит. Чтобы точно идти.

Чаще приходилось поплутать. Постоять на месте, будто столб, глазами поискать, где шевелится. Потом уж снова пару шагов сделать, замереть, прислушаться еще. Понадеяться, что сам откроется, кто кричит, ругается.

А только никого не казалось нигде. Лишь шум, свист, брань забористая. Тишине места в этой круговерти становилось все меньше.

Губы подернуло улыбкой. Ноги сами пустились в дорогу. Порой отступая, чтобы уйти от еловой лапы, так и желающей шлепнуть по носу. А порой приседая для пущей неприметности.

Лесу гостья не нравилась. Не привечали меня ни деревья, ни кусты. Даже грибы поманят, поманят, а как поближе живую душу приметят, так сразу под землю прячутся.

Потому-то Папоротник все жег и жег ладонь, лучше слов говоря, чтоб береглась. Не хватала чего ни попадя, не трогала ни березок родных, ни сосенок смолистых. А шла на звук и готовилась. Только к чему? Того он и сам не ведал. Или не говорил – сердце молчало.

– Ух я вам! Дуры хвостатые! –голос тихий, но глубокий, будто гул в дубовой бочке, раздался совсем недалеко. – Вот придете ко мне по осени, когда жрать будет нечего. Угощу я вас. Ох угощу!

Брань продолжилась злобными обзывами, больными словами. На такие не обижаться надо. От таких лучше сразу бежать. Чтобы по голове не ударило и к земле не прибило.

Я застыла, притихла на кромке чего-то, что другой назвал бы полянкой. Только от елани тут осталась одна память – деревья близко подступили, оставили небольшой кружок чистым. Да и на том уже виднелись саженцы – неловкие, тонкие, как весенняя трава.

А посреди того лобного места возвышалась печь. Три зимы назад выбеленная, уже потрескавшаяся от непогоды и солнца. Подкопченная у щек, с пустым подпечьем.

Глаза искали, кто ж ругается, бранится. Кто кричит так, что с другой стороны леса ухо услышит, если постарается. Только ничего видно не было. Лишь печь необычная, без дома, без стен, без огня и гора шишек вокруг. Тяжелых, сосновых, все еще пахучих.

– Уууу, гадины! – раздалось из устья и на землю упала заслонка.

Тут же показался хозяин голоса – совсем маленький мужичок-старичок. Лохматый, с растрепанной бородой. В рубахе с грязным от сажи и копоти рукавами.

Только глаза горят, как тот огонь, что в печи должен пылать. Кулачки в разные стороны показывает. Руками размахивает. Бранится, на чем свет стоит. Рычит, будто мишка переодетый.

И моргнуть не успела, как рядом с печью упала новая шишка. Такая же крупная, будто яйцо из дерева вырезанное. Бухнула так громко, что и трава не смягчила.

– Чтоб вам под зиму без запасов остаться. Чтоб дупла ваши бурундуки, да филины позанимали. Чтоб дети без хвостов нарождались.

Ругань и брань старичка не прекращалась. А лишь больше лилась, путаясь в бороде и становясь колче и больнее. Щеки красные, будто не в печи, а в бане сидит. Разъярился, остановиться уже не может.

Не удержалась, пожалела бедолагу, вышла к нему. Рядом раздался свист. Заставил чуть отойти, снова застыть.

Тут и новая шишка прилетела. Ударилась о стенку. Под ней побелка паутинкой пошла. Принялась осыпаться на землю белым снежком. Вызвала новые рычания и крики, залила лицо большей краской. Того и гляди парок через макушку пойдет.

Пока разглядывала и прислушивалась к печному человечку, и мне в голову больно прилетело. Послышался стрекот, словно кто смеется или в ответ бранится, не по-человечьи.

– А ты чего застыла? Тоже дура, только без хвоста? – обратил на меня внимание старичок. – Не стой, как дым от мокрого полена. Шевелись. Закидают же!

В спину снова больно ударило. Я обернулась, осмотрела ветки сосен, окружавших поляну. Брови сами от удивления по лбу полезли. Еле остановила.

На ветках же туда-сюда скакали белки. Не меньше десятка. У каждой в лапах шишка едва ли ни с них размером. Того и гляди свалятся с добычей. Только вот никто не собирался убегать. Наоборот – стоят, ждут, а потом как бросят. И прямо в стенку.

Новая трещина, новый вой и крик мужичка. Новый стрекот на ветке.

– Что же вы так? Не по-соседски это, – обратилась я к белкам, сама не зная, чего ожидать.

Оттого не успела и сообразить, как получила новой шишкой по лбу. Шикнула, отругала себя за невнимательность. Но растирать не стала – без толку.

– Ха! – громко крикнул старичок. – Говорил же – не стой. Закидают и имени не спросят.

– А что делать?

Он смерил меня удивленным взглядом, говорившим больше любого слова. Пожевал губы, спрятанные в бороде и усах. Отмахнулся:

– Сама думай. Можешь убежать. А можешь поплясать вон с теми.

Его рука указала на ветки. Оттуда снова прилетела шишка. Опять попала в меня – в самую спину.

– А чего так злятся? Побранились? Или чем не угодил? – не удержалась от вопроса.

– Растопки не хватает. А они жадничают, – фыркнул печной хозяин. – Знают, что мне не спуститься, не собрать. Дразнятся, хвостатые.

Я повернулась к лесу, с укором поглядела на насмешниц. Покачала головой:

– Зло потом недобром обернется. Зима и сюда доберется. Как же вы соседствовать будете? Кто согреет?

Вместо ответа снова просвистела шишка. Мимо уха. Едва успела сделать шаг в сторону. Тут и пришло хитрое решение. Захотелось невдруг поплясать, как бабка учила. Вот притоп, мах от плеча и прыжок в сторону, подальше от места, где стояла.

А туда уже новая шишка упала. Только до меня не добралась.