Ксения Ахметшина – Возгарка I (страница 33)

— Ты сможешь с ней видеться, когда мы будем проходить в этих краях, — буркнул он неохотно.

Это сразу же поменяло дело. Не так страшно порывать со всем, что знаешь и любишь, если оно не уйдёт окончательно.

— Но что я скажу отчиму? Он ведь меня не отпустит… — я сообразила, что несу чушь. — А, поняла, вы ему что-нибудь внушите?

Вампир кивнул и пренебрежительно закатил глаза:

— Например, что он решил отправить тебя к неким родственникам, живущим далеко на юге, дабы поправить твоё пошатнувшееся здоровье. Ну, а наш экипаж альтруистически согласится тебя туда подвезти.

Я сглотнула. Он уже всё продумал. Мне стало как-то не по себе. Нет, не со страху. Наоборот. Так странно, что моя судьба озаботила именно его — вампира, ночного хищника, который сам же меня чуть в могилу не загнал. Пусть он переводит стрелки на своего помощника, но это всё равно его решение. Он мог просто велеть тому заткнуться и подождать, пока меня не положат в землю. Но вместо этого он здесь и предлагает мне стать частью его жизни на долгие годы.

Странно, страшно и… не знаю. Наверное, я ощутила надежду.

Потом поняла, что по щекам текут слёзы.

— Вот только не надо, — скривился вампир. — Терпеть не могу, когда сырость разводят. Прекрати себя оплакивать. Я тебе не смерть предлагаю, а жизнь.

Я мотнула головой.

— Нет, я не потому. Я согласна.

Всё, я это сказала. Пути назад нет.

Высвеченное огнём лицо вампира приблизилось, он с усмешкой потрепал меня по волосам. От касания его пальцев я съёжилась, а потом закашлялась, отвернувшись к стене. На прижатом ко рту платочке остались красные пятна. В груди хрипело, голова трещала и кружилась. Очень хотелось, чтобы это поскорее кончилось — любой ценой.

Рихард распустил завязки манжеты, обнажая запястье. Затем в его левой руке блеснул клинок — тот самый, который я засадила в его бедро. Сталь скользнула по голубоватому узору вен под бледной кожей. Выступившая кровь казалась совсем обычной, багряной, темнее её делало лишь пламя свечи, не дававшее достаточно освещения.

Пальцы непроизвольно скомкали и потянули одеяло к подбородку: мне совершенно не хотелось прикладываться ртом к мёртвой коже вампира. Он заметил, фыркнул и вылил воду из кружки на тумбочке в умывальную чашу. Кровь забарабанила о донышко освободившейся посудины. Меня начало подташнивать от предвкушения, а поток уже иссякал, рана затягивалась.

Сунув чистую руку под подушку, Рихард помог мне немного приподняться.

— Будет противно, но постарайся не блевануть, — напутствовал он. — Чем больше выпьешь, тем лучше.

И вручил кружку мне.

С отвращением заглянула внутрь: на две трети полная.

— Представь, что это томатный сок. Ну, или свекольный, если больше любишь.

— Гадость, — я вспомнила горький, землистый вкус и снова уставилась на кровь.

Тёмная жидкость казалась густой и действительно напоминала сок из помидоров или свёклы, только без пенки. И этот запах… совсем как в мясной лавке. Судорожно вдохнув, я закрыла глаза и коснулась губами каёмки. Холодная, мерзкая жидкость заполнила рот. Меня замутило — чуть не поперхнулась. Проглотить удалось с большим усилием.

Рихард поддержал кружку, чтобы не расплескалась.

— Пей, Ярочка, нужно больше, — шептал мой благодетель.

Новая порция солёного угощения наводнила рот. Я с пыхтением заглатывала нацеженные из раны соки и стискивала глиняную ручку. Первые глотки оказались самыми тяжёлыми. Тошнота подступала, ресницы снова взмокли.

Дальше пошло легче, но всё равно гадко.

Я никогда раньше не пила кровь, разве что вкус собственной иногда появлялся во рту, когда прикусишь губу или выпадет молочный зуб, ну, или палец пораненный обсосёшь. Не знаю, может это обычный вкус любой крови, которая успела хорошенько остыть. Может, у вампиров она отвратительнее, ведь они негниющие трупы, ходячие мертвецы.

И сейчас я надсадными глотками проталкивала кровь такого мертвеца в собственное горло. В желудке стало прохладно, по телу пошли странные мурашки.

— Молодец, — сказал вампир, когда я оторвалась от опустевшей посудины и, тяжело дыша, открыла глаза. На губах остался солоновато-медный привкус. Вынув платок из моих безвольных пальцев, Рихард промокнул мне уголки рта и почти ласково выдохнул: — Теперь засыпай, я обработаю твоего отчима и на днях заберу тебя.

Сполоснув кружку в умывальной чаше, вампир поднялся и пропал в темноте.

Оконные рамы тихо затворились.

Я осталась одна во мраке, разгоняемом лишь огарком свечи. Больная, разбитая и ошарашенная. Взгляд упёрся в косые перекрытия потолка, но сосредоточиться не смог, картинка расплывалась. Рот остался безвольно приоткрыт, а подушка под головой пропиталась потом; спутанные волосы стали отвратительно сырыми.

Когда вампирская отрава просочилась в кишечник, меня скрутило, но живот быстро успокоился. Интересно, если от этой дряни пронесёт, её снова пить придётся?

Грудную клетку сотрясло от дурного смеха, в лёгких нехорошо засвистело.

Что я наделала? Неужели, действительно согласилась? Что теперь со мной станется? Я смогу остаться собой или во мне начнут прорастать всякие дикости? Насколько сильной окажется власть вампира надо мной? И что ждёт меня на том свете? Ведь получается, я только что добровольно прокляла свою душу…

Но я не хотела умирать. И сейчас не хочу. Мне дали шанс отсрочить свой уход, я его приняла. Поздно спохватываться, так ведь?

Навалилась усталость, но не та, изводившая меня уже много дней. Нет, в ней было нечто пьянящее, будто мне разрешили выпить неразбавленного вина. Это наваждение заглушало мучения, причиняемые долгой хворобой. Мне становилось хорошо и пушисто, как котёнку, засыпающему под мурлыканье мамы-кошки.

Ленивая песнь комара, кружившего в пустоте, казалась всё более заунывной, удаляющейся. Глаза двигались медленно, будто заторможенные. Мысли в голове едва ворочались — я совсем посоловела.

Затем пришла бездонная, уютная темнота.

Ни боли, ни снов, ни бреда.

Лишь мрачное блаженство.

Глава 19. Рихард фон Шнайт

— Всё, Войко, теперь ты не единственный мой отпрыск, доволен? — едва распахнув дверь рубки, осчастливил я.

— Рихард… — великан расплылся в улыбке до ушей, поднялся и заключил меня в медвежьи объятия. — Ты поступил правильно, вот увидишь!

— Чего ты так радуешься-то? — я отстранил это скопище мускулистого добродушия. — Сам будешь о ней заботиться. Мне здесь детские капризы не нужны. Научишь знать своё место, ясно?

— Ты будто о собачке говоришь, — покачал он головой.

— Кстати, о псовых. Щеночка уже выгуляли? Или до утра всех троих лучше не ждать? Впрочем, наплевать. Меня до завтрашнего вечера не беспокоить.

Я взял книгу и лампу, отбросил люк в полу каюты и забрался в своё логово.

Скоро наша холостяцкая берлога окажется безвозвратно осквернённой. Всегда просто мечтал завести ребёнка! И даже не развлёкся напоследок.

Анка отшила, другую охмурять лень, да и к бесам всех. Отдохну интеллектуально.

Я взбил подушку, улёгся поудобнее, раскрыл томик и принялся читать.

Но меня отвлекало щемяще-прекрасное чувство. То удивительнейшее ощущение, когда твоё естество прорастает в другом человеке. Моя кровь распространялась по организму девчонки, и было трудно сдержать восторг от этой экспансии. Я уронил книгу на грудь и закрыл глаза, позволяя себе лишь ненадолго придаться эйфории.

Где-то на задворках сознания рождалась наша ментальная связь, которая теперь прервётся только с окончательной смертью одного из нас. Ну, или если однажды этот рыжий птенчик наберётся личного могущества, чтобы выпорхнуть из гнёздышка самостоятельно. Или если я соблаговолю отпустить девчонку и по доброй воле разорву кровные узы. В общем, жизнь полнится вариантами, и никогда не знаешь, к чему приведёт излишняя щедрость — делиться кровушкой следует осмотрительно.

Со мной тоже было не очень стандартно, коли на то пошло.

В 1417-м, спустя два года после смерти моего отца, Герберта фон Шнайта, матушка нарядилась в подвенечное платье и вступила в новый союз: с моим горячо любимым дядюшкой. В летящем наряде, расшитом золотом, с изящно уложенными волнами каштановых волос, она напоминала прекрасную фею из сказок, которые ещё читала мне перед сном.

Первая брачная ночь стала последней в её смертной жизни. Следующим вечером я увидел бледность её кожи, пронзительный взгляд и удлинившиеся клыки за пунцовой помадой. Вальдемар оборвал её жизнь без всяких отсрочек.

Мне было семь лет, и я толком не понимал, что происходит. Почему любимая мамочка начала меня избегать? Почему больше не желает заключить меня в объятия, переложила всю заботу на нянек и отворачивается при виде моих разбитых коленок?

Мальчишкой я не знал, как оглушает молодого вампира частое сердцебиение смертных, как привлекательно пахнет их кожа, как манит живое тепло, не говоря о проступивших в ссадинах каплях крови. О, предки, такое просто невозможно стерпеть! Сейчас я более чем понимаю, какие несусветные усилия прилагала мама, чтобы не сожрать меня, как кошка мышонка.

Я льнул к матери, а той было слишком тяжело сдерживать свои хищные порывы. Но она нашла решение и вскрыла вену для меня. Приняв её остывшую кровь, я перестал казаться привлекательной добычей, и она вновь могла обнять меня, не страшась очнуться от сладкого забытья с моим бездыханным тельцем на руках.