Кристофер Сэнсом – Камни вместо сердец (страница 135)
– Я никогда не думал о ней как о Хью. Вот почему, как мне кажется, страх пред разоблачением позволил дьяволу овладеть мной. Но я любил ее. Как любил и свою бедную мать, но осознал это только после того как… после того как убил ее. – Юноша разрыдался, и слезы потекли по его лицу.
Его отец опустил голову.
– Вот что… – начал я. Николас перевел свой взгляд на меня. Я помедлил, ибо уже успел наделить Гая достаточным количеством кошмарных случаев. Тем не менее самые трудные больные являлись для него хлебом насущным, и, быть может, он в данный момент как раз и нуждался в таком пациенте. К тому же, это предоставит мне возможность приглядеть за обоими Хоббеями…
– Если вы приедете в Лондон, я познакомлю вас с врачом, хорошим человеком. Возможно, он сумеет помочь Дэвиду, – сказал я, наконец.
– А он поможет моему сыну снова стать на ноги? – с пылом спросил хозяин дома.
– Этого я обещать не могу.
– Я не заслуживаю исцеления! – еще более пылко вскричал Дэвид.
Тогда я проговорил, для того лишь, чтобы утешить несчастного:
– Оставим это решать Богу.
Через час мы с Бараком в последний раз выехали из Хойлендского приорства и свернули на лондонскую дорогу. Перед отъездом я сделал еще кое-что: вошел в комнату Эммы и взял маленький крестик, все еще остававшийся в шкафчике возле постели.
– Теперь домой! – провозгласил Джек. – Наконец-то домой! Поспеем к родам.
Посмотрев на него, я невольно отметил, что приобретенный им в Лондоне животик исчез. Проследив направление моего взгляда, клерк бодро воскликнул:
– Скоро все нагоню! Отдых и хорошее пиво сделают свое дело.
Однако без задержек не обошлось. Мы миновали поворот на Рольфсвуд, и перед нами лежала зажатая крутыми откосами дорога на Сассекс. Но в паре миль за развилкой путь наш преградили трое солдат, стоявших посреди дороги. Они сообщили нам, что находящийся чуть дальше мост рухнул и его сейчас чинят. Дело шло к вечеру, и солдаты посоветовали нам найти себе место для ночлега.
Мой помощник рассердился:
– Неужели там совсем негде проехать? Нас всего двое, а моя жена в Лондоне вот-вот родит!
– До завершения ремонта здесь проезда нет, – стояли на своем военные.
За мостом скопилась целая очередь направляющихся в Портсмут солдат и возчиков. Барак уже собрался пуститься в препирательства, но я остановил его:
– А давай-ка, Джек, сделаем из нужды добродетель и съездим в Рольфсвуд.
Мой спутник отвернулся от смотревшего на него солдата и пробормотал:
– Так поехали, – и разразился потоком ругательств, только когда оказался достаточно далеко, чтобы охранявшие дорогу к мосту люди могли его услышать.
В Рольфсвуде вновь царили мир и летний вечерний покой. Мы проехали мимо дома Батресса.
– А что ты намереваешься сделать с этим пройдохой? – спросил у меня Барак.
– То же самое, что и с Приддисом… то есть ничего. Если я начну разбираться с тем, как они с Приддисом подделывали подпись Эллен, история с изнасилованием неизбежно вырвется на поверхность. A я не думаю, что в нынешней ситуации это кому-нибудь нужно.
– Ну, во всяком случае, крылышки мы Ричу подрезали.
– Слегка. И пусть лучше мать Уэста считает, что сын ее погиб как герой.
– Интересно, что покажет дознание в отношении смерти бедного мастера Феттиплейса…
– Убийство, совершенное неизвестными лицами, я полагаю. И пусть все останется именно так.
Мы подъехали к гостинице, нашли место для ночлега и поужинали, после чего я оставил помощника в одиночестве, ибо обязан был совершить один визит.
Возле церковного дома царил привычный беспорядок. В саду царила корявая вишня в полной листве. Дверь на мой стук открыл сам преподобный Джон Секфорд. На сей раз он казался трезвым, хотя грудь его стихаря украшало оставленное пивом пятно. Он пригласил меня в дом, и там я рассказал ему все, что узнал об Уэсте и Эллен, Дэвиде и Эмме и о людях, на моих глазах умиравших на «Мэри-Роз».
Когда я закончил рассказ, снаружи уже стемнело. Хозяин дома зажег свечи в гостиной и настоял на том, чтобы мы выпили пива: на одну мою кружку пришлось три его. Дослушав меня до конца, он склонил голову на грудь, шевеля пухлыми ладонями на коленях. Наконец священник посмотрел на меня:
– Этот король трижды воевал с Францией и проиграл все три войны. И каждую из них он затевал ради собственной славы. Знаете, в церкви существует такое понятие, как справедливая война. О ней писал Фома Аквинский, хотя само учение о подобной войне много старше. Объявляющее войну государство должно перед этим использовать все прочие варианты, на его стороне должна быть справедливость, и цель войны также должна быть благородной. Ни в одной из своих войн Генри не выполнял эти условия, хотя и называет себя наместником Бога на земле.
– А в каких это войнах присутствует справедливость, мастер Секфорд? – возразил ему я.
Отец Джон нетвердой рукой поднес кружку к губам:
– В некоторых, наверное, присутствует. Но только не в войнах этого короля. – Голос его вспыхнул гневом. – Вся вина на нем, вся вина… за гибель людей на «Мэри-Роз», за гибель солдат, женщин и детей во Франции. Даже за гибель Филипа Уэста, да простятся ему его грехи!
– Я все время вижу лицо своего друга Ликона, лица всех остальных солдат… Я вижу, как они падают в воду. Вижу снова и снова… – признался я и сухо улыбнулся. – Женщина, которой я в высшей степени восхищаюсь, советует мне искать утешение в молитве.
– Она права.
– Но как Бог позволяет совершаться подобным вещам?! – взорвался я. – Как?! Если представить себе, как тонет этот корабль, представить себе все те жестокости, которые протестанты с католиками обрушивают друг на друга, если вспомнить об Эмме и Хоббее с Дэвидом… иногда – простите, но иногда мне кажется, что Бог просто смеется над нами!
Мой собеседник опустил кружку:
– Я вполне понимаю, что люди в наше время имеют все основания на то, чтобы думать подобным образом. И если бы Бог действительно был всемогущим, возможно, вы были бы правы. Однако Евангелие рассказывает нам другую историю. Про Крест, понимаете ли. Что касается меня самого, то я считаю, что Христос страдает со всеми нами.
– И что в этом хорошего, преподобный Секфорд? Кому это может помочь?
– Время чудес давно прошло. Смотрите… – Джон вновь взял свою кружку. – Он не может даже помешать мне пьянствовать, хотя я не отказался бы, чтобы он это сделал.
– Но почему? – спросил я. – Почему он не может этого сделать?
Секфорд грустно улыбнулся:
– Я не знаю… Но кто я такой? Всего лишь старый сельский пьяница-священник. Но у меня есть вера. Только так можно жить рядом с тайной.
Я покачал головой:
– Вера теперь недоступна мне.
Отец Джон улыбнулся:
– Вы не любите тайн, так ведь? Вы любите разрешать их. Как раскрыли тайну Эллен.
– Но какой ценой!
Священник посмотрел на меня:
– Вы будете заботиться о ней?
– Сделаю все, что могу.
– A как насчет этой бедной девочки Эммы и обломков семьи Хоббеев?
– О них я тоже позабочусь, насколько это представится возможным.
Наклонившись вперед, Секфорд прикоснулся дрожащей ладонью к моей руке:
– «Вера, надежда, любовь, – процитировал он, – но любовь из них больше»[46].
– В наше время слова эти несколько устарели.
– Тем не менее лучше все равно не скажешь, мастер Шардлейк. Напомните обо мне Эллен, когда увидите ее. A сегодня я поставлю в своей церкви поминальные свечи о вашем друге Джордже Ликоне и его воинах. Зажгу в их память настоящий костер.
Он положил трясущуюся ладонь на мою руку. Однако прикосновение это меня не утешило.
Глава 51
Мы с Бараком вернулись в Лондон через пять дней, в полуденные часы 27 июля, проведя в отъезде почти целый месяц. Расплатившись за лошадей в Кингстоне, последнюю часть своего пути мы проделали, как и его начало, по воде. Даже прилив на реке пробуждал во мне недоброе чувство, хотя я и пытался скрывать это.
Мы прошли через сады Тампля. Скоро Дирик вернется в свои палаты… Если обнаружится Эмма, мне придется связаться с ним, чтобы оформить передачу мне опеки над Хью – над тем, кем в глазах суда является эта девушка. Но если она так и не объявится, сделать я для нее ничего больше не смогу.
На Флит-стрит и Стренде все осталось, как было. Ватаги уличных парней в синих рубахах без смущения изучали прохожих, расклеенные по стенам плакаты предупреждали о французских шпионах. Лодочник сообщил нам, что на юг уходят новые и новые отряды солдат: французы по-прежнему стояли в Соленте.
Барак пригласил меня к себе домой, поздороваться с Тамасин, однако я посчитал, что им будет приятнее встретиться с глазу на глаз, так что я отказался и направился в собственные покои. Мы расстались внизу Ченсери-лейн. Помощник обещал мне, что придет туда завтра утром. Так что я проследовал дальше и свернул в ворота Линкольнс-инн. Надо было проверить, как обстоят там дела, а заодно и обдумать, как поступить с Колдайроном после возвращения домой.