Кристофер Сэнсом – Камни вместо сердец (страница 134)

– Выздоравливает, но говорят, что впредь он не сможет толком ходить. И лишь одному Богу ведомо, что происходит в его голове. Боюсь, он может выложить всю историю, – добавил Дирик обидчивым тоном. – Парня следует поместить в такое место, где его можно будет держать под присмотром.

Я покосился на него. Слова коллеги напомнили мне о том, как Уэст и Рич защищали себя после изнасилования Эллен. Но с Дэвидом, подумал я, ничего подобного не случится, я позабочусь об этом.

Николас Хоббей сидел за своим столом. Едва войдя в кабинет, я сразу увидел, что печальную пустоту, пребывавшую на его лице после смерти Абигайль, сменило отчаянное рвение. Я заметил, что он похудел.

– Эмма! Вы привезли известия о ней? Мы так ждали… – В его голосе появилась старческая раздражительность.

– Нас задержали в Портсмуте. Там начались бои… – начал объяснять я.

– Да. Сюда пришло известие о гибели «Мэри-Роз». Но, сэр, Эмма…

Я глубоко вздохнул:

– Я нашел ее, но она снова убежала. Она оставила Портсмут, и я не знаю, где она находится сейчас.

На лице хозяина дома появилось уныние:

– Она, как и прежде… изображает своего брата?

– Полагаю, что она продолжает этот маскарад. Живет так, как привыкла за последние годы.

– Эмма не продержится долго на дороге. Она не взяла с собой денег, – вмешался в разговор Дирик.

– Возможно, что она попытается вступить в другую роту, – добавил я.

Хоббей застонал:

– Она спит в зеленых изгородях, крадет пропитание в садах…

Висент же добавил сердитым голосом:

– Ее в любой день могут поймать и разоблачить.

– Эмма умна, – возразил я. – Она скоро поймет, что не способна прокормить себя, что может попасться. Думаю, что по крайней мере, существует шанс на то, что она может найти меня.

– В Лондоне? – уточнил Николас.

– Я сказал ей, что беру на себя опеку над ней и что предоставлю ей возможность самостоятельно решить, что дальше делать со своей жизнью.

– Тогда будем молить Бога о том, чтобы она пришла к вам, – вздохнул Хоббей. – Я и сам намереваюсь перебраться в Лондон, продать это безрадостное поместье и купить небольшой домик где-нибудь в тихом уголке. Дэвиду в городе будет легче, и там мне удастся найти помощь для его болезни.

– Он болен, это точно, – подчеркнув слово «болен», произнес Дирик.

– По-вашему, я не знаю этого? – огрызнулся Хоббей, поворачиваясь ко мне. – За этот дом и леса я получу хорошие деньги. Сэр Люк Корембек уже выражал заинтересованность, – он обратился к своему адвокату с долей прежней уверенности: – Выговорите хорошую цену, Винсент. Я оставляю переговоры на вас. Все, что мы получим, пойдет нам с Дэвидом на прожитие на все будущие годы, как только… как только мы расплатимся с моими прошлыми долгами. Мастер Шардлейк, вы сохраните долю Эммы, если она не вернется к тому времени, когда Хойленд будет продан?

– Сохраню.

– Мы получили бы больше, если бы располагали лесом деревни, – пробурчал Дирик.

– Что ж, мы им не располагаем, – отозвался Николас. – Уезжайте завтра, Винсент, ведите переговоры из Лондона. Меня уже тошнит от вас, – добавил он. Лицо его адвоката помрачнело, а Хоббей повернулся ко мне: – Мастер Шардлейк, я хочу, чтобы вы, если не возражаете, посетили Дэвида. И уверили его в том, что не намереваетесь рассказывать кому бы то ни было о том, что случилось с его матерью.

Мне оставалось только кивнуть в знак согласия. Я и прежде ощущал необходимость сохранить эту историю в тайне, и мне нужно было лично увидеть, как себя чувствует Дэвид.

Мы с Хоббеем поднимались по лестнице. Он ступал неторопливо, опираясь на поручень, и внезапно заговорил:

– Прежде чем мы окажемся у Дэвида, мастер Шардлейк, я хочу кое о чем спросить вас.

– Да? – повернулся я к нему.

– Я надеюсь, что вы правы и что Эмма действительно придет к вам в Лондоне. Однако, если ее разоблачат, как, по-вашему, расскажет ли она… – пошатнувшись, Николас вцепился в поручень… – расскажет ли она о том, что Дэвид убил свою мать? Я думаю, она догадалась об этом.

Он внимательно смотрел на меня. Итак, его, как и прежде, в первую очередь беспокоил собственный сын.

– Сомневаюсь. Судя по тому, что она говорила мне в Портсмуте, Эмму терзает чувство вины за то, что она выстрелила в Дэвида, – ответил я.

Хоббей сделал еще один шаг, а потом снова остановился и посмотрел мне в лицо.

– Что я наделал? – вздохнул он. – О чем думали все мы все эти годы?

– Я не верю в то, что кто-нибудь из вас в полной мере представлял все последствия, хотя бы на миг, – заверил я его. – Вы были слишком испуганы. За исключением Фальстоу, намеревавшегося извлечь из ситуации максимум возможного.

Мой собеседник окинул взглядом большой зал, бывший вершиной всех его амбиций:

– И я, как слепой, не замечал, что сын мой теряет рассудок. В его поступке я виню себя самого. – Он снова вздохнул. – Что ж, теперь все кончено. Дирик пытается отговорить меня от отъезда, однако я принял решение.

Хозяин дома провел меня в комнату Дэвида. В ней находилась добротная кровать под балдахином на четырех столбах, кресла и подушки, а на старом гобелене на одной из стен изображена была битва из римских времен. Никаких книг, как в комнате Хью, там не было. Хоббей-младший лежал в постели. Он недвижно уставился в потолок, однако когда мы вошли, попытался подняться. Отец остановил его движением руки:

– Не надо. Сорвешь повязки.

Молодой человек посмотрел на меня полными страха глазами. В своей постели он был похож на пойманного испуганного мальчугана, и щетина на щеках делала его лишь еще более жалким.

– Как вы себя чувствуете, Дэвид? – вежливо спросил я.

– Больно, – пожаловался он. – Доктор зашил мою рану.

– Дэвид вел себя мужественно. Он даже ни разу не вскрикнул… так, мой сын? – улыбнулся ему Николас.

Юноша глубоко вздохнул.

– Мастер Шардлейк пришел, чтобы сказать тебе о том, что не станет ничего говорить об обстоятельствах кончины твоей бедной матери, – продолжил хозяин дома.

Слезы вскипели в глазах Дэвида:

– Наверное, я тогда сошел с ума, сэр. Я стрелял в вас, а потом убил свою несчастную мать. Я не мог думать о чем-то другом… я все время хотел стрелять в людей. Я должен был сохранить в тайне наш секрет, удержать Эмму у нас. Даже если бы мне пришлось ради этого убивать…

Торопливо, почти неразборчиво выпалив эту тираду, он вдруг умолк, взглянул на меня и полным мучения голосом спросил:

– Сэр, может ли Бог простить такой грех, который я совершил?

Я посмотрел в его измученные глаза:

– Я не священник, Дэвид, но если человек глубоко раскаивается в содеянном, говорят, что Он может простить даже самый тяжкий грех.

– Я беспрестанно молюсь, сэр, – проговорил парень сквозь слезы. – О прощении грехов и за мою мать.

– Это все, что ты можешь сделать, Дэвид, – сказал его отец и, шагнув к сыну, взял его за руку. Слова его напомнили мне конец моего разговора с Екатериной Парр. Я опустил взгляд.

– Что слышно об Эмме? – дрогнувшим голосом спросил Дэвид.

– Мастер Шардлейк видел ее в Портсмуте. Она искренне жалеет о том, что нанесла тебе эту рану, – рассказал Николас.

– Я заслужил ее, – заявил Хоббей-младший, переводя взгляд на меня, и я увидел, что он до сих пор любит эту девушку. Мысль о том, что происходило в мозгу этого юноши последние шесть лет, настолько извратив его разум, заставила меня поежиться.

– Где она сейчас? – спросил он.

Старший Хоббей помедлил с ответом:

– Мы этого не знаем. Но считаем, что ей ничего не грозит.

– Я еще увижусь с ней?

– Едва ли, Дэвид. Если она и придет к кому-то, так это к мастеру Шардлейку.

Молодой человек вновь посмотрел на меня:

– Я любил ее, понимаете… Я любил Эмму все эти годы.

Я кивнул.