Кристофер Сэнсом – Каменное сердце (страница 15)

Остаток вечера я провел, изучая источники и составляя заметки. Когда начало темнеть, пришлось вызвать снизу Колдайрона со свечой. Но на лестнице послышались шаги Джозефины: она принесла подсвечник, поставила его на мой стол и, сделав короткий реверанс, удалилась. Шаги ее прозвучали в обратном направлении: «Шлеп, шлеп, шлеп».

Наконец я перестал писать и, не вставая из-за стола, призадумался. Мастер Хоббей начал с приобретения части леса вместе с монастырскими зданиями, которые перестроил в жилой дом, после чего приобрел опеку над детьми. Общая сумма расходов наверняка была достаточно внушительной даже для процветающего негоцианта. Интересно будет выяснить, сколько всего денег он потратил. Бесс Кафхилл говорила, что Эмма не любила юного Дэвида Хоббея, однако в моем понимании суд лишь в самых чрезвычайных обстоятельствах стал бы рассматривать протест опекаемой девицы против замужества, предлагаемого ее опекуном. Чтобы Сиротский суд не допустил такого брака, потенциальный жених должен был либо находиться значительно ниже невесты на общественной лестнице, либо являться преступником, больным или калекой (например, горбуном, как я сухо заметил про себя).

Однако Эмма в любом случае умерла, и если Николас Хоббей рассчитывал на ее брак со своим сыном, то его план лопнул. Ее доля наследства перешла к Хью. При этом, согласно одной из несуразностей закона, незамужняя девица имела право ходатайствовать о снятии опеки по достижении четырнадцати лет, тогда как юноша не мог обрести независимость до двадцати одного года. Согласно словам Бесс, семь лет назад Хью было одиннадцать. Значит, теперь ему исполнилось восемнадцать – до вступления во владение собственными землями юноше оставалось еще целых три года.

Я поднялся и принялся расхаживать по кабинету. Итак, вплоть до совершеннолетия Хью Хоббей мог рассчитывать лишь на обыкновенный доход от своих земель, и если речь шла о лесе, никакого дохода от ренты не предусматривалось. Тем не менее, как я говорил Бараку, владельцы опеки были печально известны «расточением» земель своих подопечных, особенно таких, где имелись леса и рудники.

Взгляд мой коснулся корешка стоявшей на полке книги, которая прежде принадлежала моему другу Роджеру: «Плач христиан по Лондону». Это сочинение Родерика Мора было обличением общественных язв нашего города. Я открыл книгу, памятуя о том, что в ней содержался и пассаж по поводу опеки: «Боже, разори этот скверный обычай, ибо он чересчур отвратителен и мерзостен настолько, что зловоние от него возносится с земли к самому небу».

Закрыв «Плач христиан по Лондону», я выглянул в сад. Было уже почти темно, и сквозь открытое окно доносился запах лаванды. Тявкнула лисица, порхнули крылья какой-то птицы. Прямо как у нас в селе, подумал я, вспомнив об отцовской ферме, где прошло мое детство. В это мгновение трудно было представить, что страна в опасности, что солдаты маршируют с оружием и объединяются в армии, а в Ла-Манше собираются корабли.

На следующее утро я спустился по Канцлер-лейн, чтобы найти лодку до Вестминстерского причала. Переходя Флит-стрит, я заметил, что кто-то расклеил по всем Храмовым воротам рукописные листовки, призывающие мэра опасаться «священников и чужаков», готовых поджечь Лондон. Этим утром погода сделалась еще более жаркой, а небо приобрело желтый сернистый оттенок. Я свернул на Миддл-Темпл-лейн и спустился по узкому переулку между тесно стоявшими домами. Возле боковой улочки можно было увидеть старую церковь ордена тамплиеров. Винсент Дирик подвизался в Иннер-Темпл. Я подумал о том, что до слушания осталось всего четыре дня. Пройдя мимо садов Темпла, в которых недавние бури оставили ковер лепестков под розовыми кустами, я спустился к причалу.

На реке по-прежнему было полно направлявшихся на восток транспортных судов. Одна из барж была загружена аркебузами, пятифутовые железные стволы поблескивали на солнце. Лодочник сообщил мне, что все суда королевского флота уже ушли из Дептфорда в Портсмут.

– Мы потопим этих французских ублюдков! – проворчал он.

Мимо Вестминстерского причала проплыли две связанные воедино баржи: на каждой на весла налегало с дюжину людей. Под огромной тенью Вестминстер-холла я поднялся в Новый дворцовый двор. Сотня солдат собралась возле большого фонтана, блистая великолепием красных и белых мундиров лондонского ополчения. Как и предполагалось заранее, они являли собой шикарное зрелище. С яркими одеждами контрастировало вооружение: темные и тяжелые деревянные булавы, хаотично утыканные острыми гвоздями и шипами.

Лицом к ним на вороном коне восседал коренастый офицер в мантии королевских цветов, зеленого и белого, и в увенчанном плюмажем шлеме. Площадь окружала толпа зевак – разносчики и развозчики всякого товара, вестминстерские проститутки и судебные клерки. Одна из шлюх распустила свой лиф, выставив груди на соблазн рекрутам, что порядком развеселило окружающих. Даже на устах офицера появилась легкая улыбка.

Солдаты приняли напряженный и выжидающий вид, когда он извлек внушительного вида пергамент, с многозначительным видом развернул его перед собой и начал декламировать:

– «Своей верой в Бога и короля клянусь истинно повиноваться военным законам…»

Офицер смолк, и солдаты громким речитативом повторили его слова. Я понял, что присутствую при принятии присяги – бойцы дают клятву перед поступлением на военную службу, – и стал проталкиваться через толпу, заботливо придерживая рукой мошну. А потом оказался на узкой и темной улочке между Вестминстер-холлом и аббатством, абсолютно безлюдной, если не считать седоголового старого клерка, который неторопливо шел мне навстречу, согнувшись под тяжестью огромной кипы каких-то документов.

Я приблизился к нескольким располагавшимся позади Вестминстер-холла старинным зданиям норманнской эпохи, белый камень которых покрывал слой печной сажи. И вместо того чтобы направиться, как обычно, в палату прошений, открыл крепкую деревянную дверь в соседнем здании и по узкой лестнице поднялся к широкой арке. Ее украшало резное изображение печати Сиротского суда: королевский герб, а под ним двое детей со свитком в руках, на котором был написан латинский девиз палаты: «Pupillis оrphanis et viduis adiutor» («Помощник опекаемым, сиротам и вдовам»).

В просторном вестибюле было сумрачно, стоял привычный в судах запах пыли, старой бумаги и пота. С одной стороны прихожей находилось несколько дверей, в то время как с другой на длинной деревянной скамье сидело несколько человек, на лицах которых застыло напряженное и непроницаемое выражение. Все они были богато одеты. Присутствовала пара лет тридцати с лишним: мужчина в отменного качества дублете и женщина в шелковом платье и расшитом жемчугом капюшоне. Чуть поодаль сидел мальчуган лет десяти в атласном камзоле. Молодая женщина, в темном платье с высоким воротником, держала его за руку, споря с незнакомым мне барристером.

– Но как только они могут поступать подобным образом?! – удивлялась она. – Это же абсолютно бессмысленно!

– Как я уже говорил вам, миледи, – терпеливо отвечал ее собеседник, – это отнюдь не то место, где можно рассчитывать на здравый смысл.

– Прошу прощения, брат. Не могли бы вы направить меня в кабинет клерка? – спросил я у адвоката.

Коллега посмотрел на меня с любопытством:

– Дверь прямо за вашей спиной, брат. Полагаю, вы – новичок в делах опеки?

– Совершенно верно.

Он выразительно коснулся своей груди в области кошелька. Я кивнул. Ребенок уставился на нас с озадаченным видом, а я постучал в дверь клерка.

Внутри просторную комнату делил пополам деревянный прилавок. На противоположной стороне, под окном, небо за которым уже темнело, восседал за своим рабочим столом очень делового вида седовласый мужчина в пыльном одеянии. Узколицый клерк помоложе расставлял бумаги на полках, обрамлявших стены от пола и до потолка. Ровный скрип пера стих, и старший клерк оторвался от письма и подошел ко мне. Морщинистое лицо его ничего не выражало, однако глаза смотрели проницательно и расчетливо. Коротко поклонившись, он опустил испачканные чернилами руки на прилавок и вопросительно посмотрел на посетителя, абсолютно точно не испытывая излишнего почтения перед моей сержантской шапочкой. Хотя клерки во всех судах обладали великой силой, с барристерами и сержантами они держались уважительно. Похоже, в Суде по делам опеки царили иные нравы.

– Слушаю вас, сэр, – произнес старик нейтральным тоном.

Открыв свою папку, я выложил на прилавок повестку на имя Майкла Кафхилла:

– Добрый день, мастер клерк. Я – сержант юриспруденции Шардлейк. Мне нужно ознакомиться с материалами по этому делу. Мастер Уорнер, атторней королевы, должен был написать об этом стряпчему Сьюстеру.

Служащий изучил повестку, а потом посмотрел на меня уже с чуть более почтительным выражением:

– Да, сэр. Мне разрешили познакомить вас с записями. Однако мастер Сьюстер также сказал мне, сэр, что свидетельства, поддерживающие заявление истца, нужно внести в дело как можно быстрее.

– Я понимаю это. Вам сообщили, что вчинивший иск человек умер?

– Да. – Мой собеседник печально покачал головой. – Истец умер, адвокат ознакомлен с делом за четыре дня до слушания, свидетельских показаний нет, необходимых бумаг тоже. Сэр Уильям окажется в сложном положении на слушании. Следует соблюдать предписанные процедуры. Речь ведь как-никак идет об интересах несовершеннолетнего.