Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 62)

Фрэнк уставился на него. Снова мелькнула мысль: «Я не хочу умирать». Но он делает это не по своей прихоти, а для того, чтобы навеки похоронить вместе с собой ужасную тайну. Он потянулся, ухватился за крюк обеими руками и повис на нем всем весом. Крюк не шевельнулся. Фрэнк отошел, снова выглянул в окно, сделал несколько продолжительных, глубоких вдохов, спрашивая себя, верно ли он истолковал события вчерашнего дня. Насколько помнилось, Дэвид и Джефф не любили нацистов наравне с ним. Но он больше десяти лет не виделся с Дэвидом. За это время многое могло перемениться. Вдруг старые друзья и полицейские действуют заодно, пытаясь выведать секрет. Фрэнк отдавал себе отчет, что он расколется, стоит по-настоящему нажать на него. Подумав о тех вещах, которые, по слухам, творили немцы, чтобы развязать людям язык, он зажмурился. И вдруг вспомнил об отце, погибшем в бою. Если он совершит задуманное, то тоже умрет как герой. Снаружи доносился похабный хохот. Фрэнк шагнул к крюку. Кровь шумела в ушах. Очень скоро за ним придут и отведут к доктору Уилсону. Фрэнк торопливо снял куртку, потом мятую рубаху, из которой соорудил своего рода толстую веревку. Это оказалось нелегко, но в результате получилась примитивная петля. В одном жилете он взобрался на кресло и привязал конец веревки к петле. Теперь Фрэнк решился окончательно, как солдат, готовый выпрыгнуть из окопа. Стоя на кресле, он надел самодельную петлю на шею и подогнул ноги, чтобы веревка натянулась. Та выдержала его вес. Затем он прыгнул.

Глава 24

Следующим утром Дэвид, как обычно, пошел на работу. По-прежнему стоял мороз, небо затянули свинцовые тучи, днем обещали туман. Было странно после всего, что случилось с пятницы, идти вот так к станции и ловить ранний понедельничный поезд вместе с другими пассажирами.

В воскресенье вечером, прослушав новости про евреев, Дэвид и Сара сидели в зале, погруженные в гнетущее, угрюмое молчание. Сара порывалась позвонить мужу миссис Темплман, но знала, что этого делать нельзя, – по идее, ей не полагалось даже знать о смерти подруги. Оба вздрогнули, когда зазвонил телефон, – это снова была Айрин: спрашивала, как там дядя Тед, и интересовалась семейными приготовлениями к Рождеству. Сара сидела на твердом стуле у телефонного столика и выглядела утомленной от необходимости поддерживать нормальный с виду разговор; она прикуривала следующую сигарету от окурка предыдущей. После телевизионного обращения оба супруга дымили как паровозы, в воздухе стоял густой смрад. Судя по репликам жены, Айрин завела разговор про евреев. В голосе Сары прорезалось негодование. «Как ты можешь говорить, что им удобно, – после того как бедолаг выгнали из своих домов и погнали под охраной, они наверняка перепуганы…» Спустя какое-то время она устало добавила: «Айрин, думаю, больше нет смысла это обсуждать» – и со стуком положила трубку на рычаг.

– Если ей хотелось утвердиться в своем мнении, то она обратилась не в ту лавочку, черт побери!

– Будь осторожнее с ней. Не забывай про приятелей Стива из числа чернорубашечников.

– Да пошли они все к черту! – отрезала Сара.

Дэвид был в какой-то мере рад, что она разозлилась: ее сильный характер проявил себя, пусть даже муж казался ей холодным и чересчур осторожным. Она вернулась на диван. Оба сидели, смотрели на черный экран и курили сигареты одну за другой, в страхе, что снова зазвонит телефон или, того хуже, раздастся стук в дверь.

На следующее утро они встали с красными от недосыпания глазами, но все-таки тяжело поднялись с постели и погрузились в привычную рутину. За завтраком Дэвид спросил у Сары, достаточно ли хорошо она себя чувствует, чтобы остаться одной. Она была в халате, выглядела бледной и измотанной.

– Я собиралась этим утром обзвонить магазины игрушек. А еще под каким-нибудь предлогом позвоню в Дом друзей и выясню, не известно ли им чего-нибудь насчет бедняжки Джейн.

– Будь осмотрительна при расспросах.

– Разумеется.

– В обед я позвоню из телефонной будки, проверю, как ты.

– А почему не из офиса?

– Просто хочу быть осторожным.

– Если еще раз напомнишь об осторожности, я закричу.

Стоя в переполненном вагоне, держась за ременную петлю, Дэвид прокручивал в голове события предыдущего дня. Наталия проникла в его тайну – единственная, кому это удалось. Она обещала, что не скажет, но интересы Сопротивления для нее важнее, чем он. Что будет теперь с Фрэнком? И с Сарой, которую он все больше подвергает опасности?

Люди с нехарактерной сосредоточенностью читали газеты. Пожилая пара вполголоса яростно обсуждала прочитанное: «Вот гады! Это гадко, мерзко. Заставляет стыдиться, что ты англичанин». Им, похоже, было все равно, что их слышат. Два-три человека хмуро посмотрели на говорящих, но большинство пассажиров зарылись глубже в свои газеты. Состав въехал в туннель, и Дэвид увидел собственное отражение в окне. Лицо было обрюзгшим и усталым. Нужно встряхнуться и взять себя в руки.

Впервые за все время, входя в министерство, он не ощущал себя как в убежище. Многие годы он понимал, что государственные учреждения работают на порабощенную злом власть и непоправимо заражены этим злом, но теперь в первый раз прочувствовал это до мозга костей.

В лифте двое коллег обсуждали, как скажется депортация на отношениях с доминионами, – холодно и отстраненно, в принятой среди чиновников манере, словно речь шла о какой-то абстрактной проблеме.

– Естественно, мы можем выдвинуть контрдовод: они сами закрыли дверь для дальнейшей иммиграции евреев – все, за исключением Новой Зеландии. Решили, что им уже достаточно.

– Да. Довод из разряда «в своем глазу бревна не замечают».

– Вот именно.

– Они могут вспомнить о варианте с Палестиной.

– Этому не бывать, старина. Слишком много непредсказуемых последствий.

– Видели новую листовку Сопротивления?

– Нет.

– Кто-то раскидал их по платформе метро на моей линии. Обычный черчиллевский треп: уничтожаются наши свободы, раскол среди английского народа, кто следующий? Изрисовано литерами «V» и «R». Мне вот интересно: можно считать евреев английским народом?

– И вправду. Интересная постановка вопроса.

– Полагаю, из-за него будет еще больше мятежей и забастовок.

– Чем дальше, тем хуже. Мосли хочет усилить карательные меры: брать заложников из семей участников Сопротивления и расстреливать по одному за каждого убитого солдата или полицейского.

– Германский путь, да? Это уже несколько чересчур.

– Наверное.

Лифт поднимался, Дэвид смотрел прямо перед собой. Ему хотелось накинуться на коллег и расквасить им лица.

Сосредоточиться тем утром было сложно; по счастью, заниматься пришлось только рутинной бумажной работой. Он представлял Наталию, ее миндалевидные глаза, глядящие на него из машины. «Вам следует сказать им».

На улице на город медленно опускался туман. К полудню пришлось встать и зажечь свет. В обед Дэвид пошел поплавать, но сначала позвонил Саре. Та взяла трубку сразу и заговорила обычным, ровным голосом.

– Это я, милая, – сказал он. – Новости есть?

– Да. – В ее тоне слышались усталость и напряжение. – Из Дома друзей. С ними связался мистер Темплман и сказал, что его жена скончалась от сердечного приступа. Я позвонила ему, выразила соболезнования. Бедняга крепится, но чувствуется, что он на грани срыва.

– От сердечного приступа? – недоуменно переспросил Дэвид.

– Да. Ему позвонили из полиции и сказали, что она упала замертво в Уэмбли, рядом со станцией. Сообщили, что это сердечный приступ. По его словам, должны сделать вскрытие. Они ведь подделают результаты, да? Я видела кровь…

Сара готова была сорваться.

– Вскрытие производит патологоанатом из Министерства внутренних дел, им не впервой что-либо фальсифицировать.

– Мистер Темплман говорит, что похороны на следующей неделе. Я хочу пойти.

– Да-да, конечно. Хочешь, я пойду с тобой?

– Зачем? Ты ее не знал. Собираешься проследить, чтобы я не ляпнула чего-нибудь?

– Нет. – Дэвид закрыл глаза. – Чтобы поддержать тебя.

Сара вздохнула:

– Извини. Я просто… Да, пойдем, если хочешь.

– Слушай, это означает, что полиция намерена замять дело, но все равно будет расследовать случившееся. Надо быть осторожными.

– Знаю. Когда ты вернешься домой?

– Постараюсь улизнуть пораньше.

– Давай. – Она помолчала. – Это тяжело, правда.

– Да. Да, это тяжело.

Он пошел обратно в министерство, кутаясь в пальто. В лифте, среди других возвращавшихся с обеда работников, стояла Кэрол. Кончик ее носа раскраснелся от мороза. Она радостно улыбнулась:

– Привет, Дэвид. Та еще погодка, правда?

– Жуть. – Поддерживать легкую беседу давалось с трудом. – Надеюсь, туман долго не продержится.

– Обещают, что скоро рассеется.

Они вышли на третьем этаже. Кэрол озабоченно посмотрела на него:

– С тобой все нормально?

– Легкая простуда, похоже.

Кэрол улыбнулась:

– Выглядишь слегка нездоровым, если позволишь так выразиться.

Он размышлял о том, как Кэрол относится к депортациям. Женщина она добрая, но поручиться нельзя – совершенно порядочные люди подчас способны мириться с самыми ужасными вещами.

– Надеюсь, к пятнице тебе станет лучше, – сказала она.

– К пятнице?