Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 136)

Как мне кажется, существовало несколько Черчиллей, что неудивительно, – он занимался политикой шестьдесят четыре года и всю жизнь отстаивал в высшей степени оригинальные идеи, порой безумные, порой блестящие. До 1914 года он был левым либералом. Во время Великой войны появился второй Черчилль – яростный антисоциалист и антикоммунист, консерватор, непоколебимый противник политического развития Индии: в этом отношении он был реакционером даже по тогдашним меркам своей партии. Но в 1935 году на сцену вышел третий Черчилль: антинацист, понимавший, что Гитлер – это война и что политика умиротворения обернется крахом.

Он искренне ненавидел фашистов за их фанатичный национализм и антисемитизм и за уничтожение демократии. Этот Черчилль стал одним из противников умиротворения наряду с некоторыми лидерами лейбористов и профсоюзов, такими как Эрнст Бевин, и в 1940 году заключил союз с лейбористами, выступив против многих членов собственной партии в своей решимости поднять народ на войну до победы; благодаря его речам, а также личным и человеческим качествам многие политики и простые люди становились на эту позицию. В старости, во время второго премьерства (1951–1955), возник четвертый Черчилль, политика которого стала центристской и соглашательской; в 1949 году он признался Джавахарлалу Неру, что обошелся с ним очень несправедливо[23].

Нет смысла отрицать, что всю свою жизнь Черчилль оставался старомодным британским империалистом и что идея британской исключительности красной нитью проходит через его речи военного времени. Поэтому может показаться странным, что в этой книге, главная тема которой – опасности и несчастья, порождаемые политикой, основанной на принципах нации и расы, Черчилль выступает в качестве героической фигуры. Но следует помнить, что Черчилль никогда не был узколобым националистом и что на протяжении 1940–1945 годов он всегда рассматривал Британию в контексте общеевропейской и мировой схватки. Это видно из его июньской речи, отрывок из которой я сделал эпиграфом. Черчилль прекрасно видел, что нацизм и нацисты несут Европе мрак и он будет распространяться, если не остановить их.

Меня всегда привлекала альтернативная история – как выглядел бы мир, если бы исход того или иного ключевого события оказался другим. Иногда, как в мае 1940 года, ход мировой истории меняется в течение короткого отрезка времени. Разумеется, повествование о событиях, произошедших вследствие того, что Черчилль не стал премьер-министром, – лишь одна из версий, а не единственно возможная, ведь тут нет определенности. Любой воображаемый поворот, любой путь, который не был выбран, дает историку множество возможностей и вариантов, но никогда – определенность. И все же, по моему мнению, Черчилль был прав, считая, что, если бы Англия в 1940 году приняла мирное предложение Берлина, она оказалась бы в подчинении у нацистской Германии. Созданный мной мир – лишь один из сценариев, который мог реализоваться, но, как я полагаю, самый вероятный.

Итак, в реальном мире поворотной точкой стало назначение премьер-министром Черчилля, а не лорда Галифакса. Между 1935 годом, когда началась фашистская агрессия в Европе и Муссолини вторгся в Эфиопию, и мартом 1939 года, когда Гитлер окончательно уничтожил Чехословакию, политику умиротворения поддерживало большинство членов британского национального правительства, опиравшегося на коалицию, которая в 1931 году получила внушительное большинство голосов. Коалиция состояла в основном из консерваторов, включая также видных перебежчиков из лейбористской и либеральной партий.

«Умиротворение» не считалось тогда ругательным словом – в широком смысле оно означало стремление найти мирное решение международных проблем. Люди становились умиротворителями по целому ряду причин, зачастую очень разных. Нельзя было недооценивать важность воспоминаний об ужасах Великой войны и вполне разумное опасение, что из-за прогресса в области вооружений, особенно авиации, вторая европейская война станет еще ужаснее первой: на мирные города будут сбрасывать мощные бомбы и, как страшились тогда, боеприпасы с отравляющими газами. Стенли Болдуин был прав, когда говорил в 1932 году, что «бомбардировщик всегда прорвется».

Были такие, кто считал несправедливым Версальский мирный договор, возводивший в абсолют принцип национального самоопределения, но при этом подразумевавший отделение от рейха немецких территорий. И наконец, многие, по преимуществу консерваторы, не одобряя нацистский режим и считая его лидеров людьми недалекими и склонными к насилию, не считали себя вправе вмешиваться во внутренние дела Германии и видели в фашистах оплот против коммунистической угрозы. Лорд Галифакс, министр иностранных дел, в 1937 году, накануне визита к Гитлеру, писал: «Национализм и расизм являются мощной силой, но я не могу счесть ее неестественной или аморальной». А вскоре после этого добавил: «У меня нет сомнений, что эти ребята искренне ненавидят коммунизм»[24].

Нам теперь известно – намного лучше, чем тем, кто жил в 1930-е годы, – насколько отвратительным и смертоносным был режим, созданный Лениным и Сталиным; но в ту пору он не представлял реальной военной угрозы для Запада. Укоренившиеся среди английских правых страхи, что коммунизм может получить распространение в Британии, были химерой.

Кое-кто открыто восхищался нацизмом. Ллойд Джордж, премьер-министр в годы Великой войны, называл Гитлера «бесспорно великим вождем» и «величайшим немцем нашей эпохи»[25]. Были чернорубашечники Освальда Мосли, которых одно время поддерживала принадлежавшая лорду Ротермеру «Дейли мейл», у Гитлера имелись влиятельные поклонники в деловых кругах и среди богатых аристократов правого толка. Среди лейбористов мало кто доброжелательно отзывался о нацистах, но все же такие были – например, Бен Грин, весьма влиятельная фигура в 1930-е годы. В «Доминионе» он становится лидером лейбористов – сторонников договора.

Наконец, были пацифисты, совершенно не принимавшие войну даже после начала Второй мировой. Пацифизм был силен среди лейбористов в начале тридцатых, но с эскалацией фашистской агрессии, и особенно после начала гражданской войны в Испании, он пошел на убыль. Тем не менее пацифизм оставался популярным как внутри, так и вовне лейбористской партии. Вера Бриттен и меньшая часть парламентариев-лейбористов – двадцать человек, образовавших Парламентскую группу стремления к миру, – выказали отвагу, учитывая атмосферу тех лет, но эта группа определенно проголосовала бы за мирный договор в 1940 году и просуществовала бы достаточно, пусть и недолго, чтобы пожалеть об этом.

В 1938 году в Мюнхене Чемберлен верил, что, уступая Гитлеру по преимуществу области Чехословакии с немецкоговорящим населением, он удовлетворяет последнее требование фюрера. Когда следующей весной Гитлер оккупировал остальные чешские земли и превратил Словакию в марионеточное государство, Чемберлен понял, что его обманули. После вторжения Гитлера в Польшу в сентябре 1939 года Чемберлен объявил войну, но оказался безвольным и бездеятельным военным лидером. Долго питаемые им надежды на мир рухнули, он превратился в трагическую фигуру. Когда весной 1940 года Чемберлен заявил, что Гитлер «пропустил автобус» весеннего наступления, накануне немецкого вторжения в Данию и Норвегию, и норвежская кампания англичан обернулась провалом, его позиции как премьер-министра пошатнулись. Значительное меньшинство консервативных депутатов голосовало против правительства или воздержалось в ходе парламентских «норвежских дебатов» в мае 1940 года. Чемберлен обратился к лидерам лейбористов с предложением сформировать коалицию; те согласились войти в нее, но только если во главе консерваторов станет кто-нибудь другой. Чемберлен понял, что пора уходить.

Девятого мая 1940 года между Чемберленом, главным кнутом консерваторов Дэвидом Марджессоном и двумя основными кандидатами в преемники, Галифаксом и Черчиллем, состоялась судьбоносная встреча. Каждый из участников записал воспоминания о случившемся, которые существенно разнятся в деталях, но сходятся в главном[26]. Самым очевидным кандидатом являлся Эдуард Вуд, лорд Галифакс, министр иностранных дел в кабинете Чемберлена. Родовитый аристократ, человек опытный, проверенный, надежный и уважаемый, он являлся одним из ведущих умиротворителей, и порой ему было свойственно странное безволие. Его поддерживали большая часть консерваторов, Чемберлен и король. Заместитель Галифакса, Рэб Батлер, потратил предыдущий вечер на то, чтобы убедить шефа занять пост премьера. Лейбористы равнодушно относились к обоим кандидатам. Черчилль, вернувшийся в кабинет с объявлением войны, был политиком активным, боевитым, невероятно предприимчивым и популярным в народе, но консерваторы видели в нем крайне вероломного человека, бывшего либерала, опасного авантюриста, имевшего (что было правдой) сомнительных друзей.

Но Галифакс не стал сражаться за кресло и согласился работать под началом Черчилля. Он, видимо, осознал, что не обладает необходимыми качествами для титанической битвы, готовой вот-вот разразиться: уже на следующий день немцы вторглись в Голландию, Бельгию и Францию. Еще в период кризиса с ним случались приступы кишечных колик, вероятно, психосоматического характера. Он с достоинством отошел в сторону. Черчилль стал премьер-министром и вошел в палату общин под громкие аплодисменты лейбористов, примеру которых последовали лишь немногие консерваторы. Последним потребовалось немало времени, чтобы полюбить его.