Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 104)

Она улыбнулась:

– Нам велели не спрашивать. А Сопротивление, оно как армия. Мы – солдаты, исполняем приказ.

– И, как солдаты, убиваете людей, так? Все эти истории про бомбы и покушения, это ведь правда?

– Мне бы хотелось, чтобы существовал иной путь. Но все другие дороги закрыты.

– Вы сами убили кого-нибудь?

Наталия не ответила.

– Мой брат начал все это, – произнес Фрэнк. – Навлек на всех нас опасность.

Она грустно улыбнулась:

– У меня тоже был брат.

– В самом деле?

– Да. Но он был не как ваш. Мы с ним очень дружили. Но у него возникло… это называется психическим расстройством. Трудности в отношениях с внешним миром. В молодости он был очень уверенным в себе, но, мне кажется, под этой уверенностью всегда скрывался страх.

– Его отправили в клинику, как меня?

– Нет.

– Мой брат был уверенным в себе. Все делалось по его желанию. Или так казалось.

Она ободряюще улыбнулась. И тогда Фрэнк, к своему удивлению, обнаружил, что рассказывает ей о своем детстве, о брате и о матери, о миссис Бейкер, наконец – о школе. Ни с кем он не говорил так откровенно об этих вещах, как сейчас с Наталией. Потому что она слушала его, верила и не судила.

– Я всегда боялся, как и ваш брат, – сказал Фрэнк в завершение.

– Но вам приходилось сталкиваться с действительно страшными событиями, – заметила Наталия. – С моим братом было иначе – у него не имелось реальных причин для страха. Пока не началась война.

– Каким он был?

Женщина улыбнулась:

– Петр был на два года меня старше. У него были восточные глаза, вроде моих, и при этом светлые волосы, как у матери, в чьих жилах текла немецкая кровь. Смесь. Красивая смесь. Крупный, шумный мальчишка, всегда попадавший в переделки. Ему все прощалось, потому что он не желал зла ни единой живой душе. И все девчонки влюблялись в него.

Фрэнк слегка насупился. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наталия перехватила его взгляд и усмехнулась:

– Честное слово, его все любили. А я так просто обожала. Но иногда заставала его стоящим посреди комнаты, в полной неподвижности, с испуганным видом. Когда я спрашивала, в чем дело, он отвечал: «Ни в чем, просто задумался». Наша мать умерла вскоре после поступления Петра в университет, я тогда еще училась в школе. С тех пор ему стало хуже.

– Мои соболезнования.

– У нее произошел сердечный приступ. Помню, как однажды, вскоре после ее смерти, я вошла в гостиную и застала там Петра: он стоял у окна, крепко-крепко обняв себя руками. Вид у него был испуганный, в глазах слезы. Я спросила, в чем дело. «Мы совсем одни, Наталия, – сказал он. – Нет никакого смысла, никаких гарантий. Что-нибудь может обрушиться как гром среди ясного неба и убить нас, как это произошло с мамой, а мы не в силах ничего поделать». А потом еще добавил, я точно запомнила: «Всю жизнь мы словно ходим по тончайшему льду, который может проломиться под нами в любой момент». Как сейчас вижу: брат стоит, слова потоком льются из него, а за окном синеет небо. – Наталия остановилась и улыбнулась. – Простите, я не хотела навевать на вас тоску.

– Тонкий лед. Да. Я всегда это знал.

– Наверное, мы все знаем. Но нам остается только идти и уповать, что лед выдержит. – Она вздохнула. – В противном случае мы, подобно Петру или вашей матери, начинаем искать спасения в какой-нибудь сумасшедшей теории, в некоем миропорядке, существующем только в нашем воображении.

– Во что верил он?

– В коммунизм. Он вступил в партию почти сразу после смерти мамы. В те годы очень многие шли либо к фашистам, либо к коммунистам. Петр примкнул к коммунистам и на какое-то время стал намного счастливее. Ему казалось, будто он нашел ключ к пониманию истории. Фашисты, разумеется, тоже считали, что обрели его – в национализме. До вступления в партию он писал замечательные картины, увлекался сюрреализмом – наверное, выражал таким способом смятение, царившее у него в голове. Но потом ему поручили рисовать партийные плакаты: всех этих рабочих с тяжелой челюстью и прекрасных дев, размахивающих серпом… – Наталия рассмеялась. – Наш отец, коммерсант, очень рассердился, когда Петр стал коммунистом.

– Я вот никогда ни во что не верил всерьез, – с печалью сказал Фрэнк. – Просто хотел, чтобы меня оставили в покое.

– Вы верили в науку. Работали в университете.

– Верил в науку? Я интересовался ею. – Он затряс головой. – В прежней моей жизни я работал. Ел. Спал. Читал научно-фантастические журналы и книги. Имел квартиру в Бирмингеме. Едва ли я увижу ее снова.

– Петр жил в научно-фантастическом романе под названием «Коммунизм», – произнесла Наталия с внезапной горечью. – Он думал, что видит будущее человечества, его истинное предназначение в России. А потом поехал туда. С официальной делегацией. Я тогда изучала английский и была на стажировке в Лондоне.

– Вот почему вы так хорошо говорите.

Наталия закурила новую сигарету:

– Помню, когда я вернулась, Петр как раз готовился к поездке в Москву. Только об этом и говорил, заявлял даже, что подумывает переселиться в Россию. Но, оказавшись там, он, как истинный Петр, решил как-то вечером в одиночестве побродить по городу, посмотреть Москву. Коммунисты в ту пору разрушали старый город, строили большие жилые здания, светлые и белые, создавая бытовые условия для рабочих будущего.

– Здесь тоже начали строить такие дома. Высотки.

– Это было поблизости от того места, где поселили Петра. Дома были новыми, там даже дороги еще не проложили. Петр рассказывал мне, как пробрался по грязи, открыл дверь в одно из зданий и вошел. По его словам, увиденное нельзя было описать: кругом грязь, люди испражняются прямо на пол. В квартирах толклось множество людей, в одной комнате зачастую селились несколько семей, разделенных только ситцевыми занавесками, чтобы обеспечить хоть какое-то личное пространство, все орали и дрались. Когда он вошел, его встретили руганью. Он увидел эту коммунальную квартиру и понял, как на самом деле живут люди в его коммунистическом раю. После этого Петр не был прежним.

Фрэнк представил, как Петр бредет по грязи по одной из московских новостроек.

– Вот бедняга, – сказал он.

– Да, бедный Петр. Не знаю, что он ожидал увидеть, – дворец? – В ее голосе появились сердитые нотки. – За эту прогулку ему досталось от организаторов поездки. Хорошо, что он был иностранцем. Шел тридцать седьмой год, самый пик сталинского Большого террора. Вернувшись в Братиславу, Петр вышел из партии и все чаще сидел один у себя в комнате.

– Комната, дом – это ведь место, где можно спрятаться, да?

– Да. – Она выпустила облачко дыма и вздохнула. – А тем временем в мире дела шли все хуже. На следующий год Гитлер получил Судетскую область, а в тридцать девятом превратил Словакию в марионеточное государство. Потом началась война. Отец уже удалился на покой, но у него были деньги, я работала переводчиком и могла позаботиться о Петре. Два года я присматривала за ним. Отец тоже помогал, но он был стар, не до конца понимал, что происходит.

– Петру повезло. У него был кто-то, способный позаботиться о нем.

– Я делала, что могла. Затем, в сорок первом, немцы вторглись в Россию. Словацкое правительство отправило солдат им на помощь. Брата призвали: он был молод, физически здоров, а на психическое состояние внимания не обращали. Петр прошел с боями до Кавказа. И вернулся с раздробленной ногой. Ногу вылечили, но его рассудок… – Наталия горестно покачала головой. – Он боялся, что за ним придут: коммунисты, фашисты или священники. Не важно, кто именно – кто угодно. Отец умер, когда брат еще был на фронте. В итоге Петр выбросился из окна. – Она устремила на Фрэнка долгий, пристальный взгляд. – Ужасный поступок по отношению ко мне.

– Он не мог дальше жить со своим страхом, – бесхитростно пояснил Фрэнк.

– Отныне всему миру предстоит научиться жить со страхом. – Она встала, скрипнув коленями. Фрэнк вспомнил, что Наталия одного с ним возраста, что она уже не молода. – Простите. Я не хотела заводить беседу обо всех этих печальных вещах.

– Все в порядке.

Она подошла к окну и отодвинула штору. Туман ничуть не рассеялся: он был густым, клубящимся, почти жидким и не давал разглядеть ничего, кроме мглы.

– Никаких признаков конца этой пелены, – обронила Наталия и с улыбкой повернулась к Фрэнку. – Спасибо вам.

– За что? – спросил он удивленно.

– За то, что вы поняли насчет Петра.

Когда она ушла, Фрэнк задумался: каким на самом деле был ее брат? Его немного ошеломило, что Наталия разговаривала с ним так откровенно. Затем заглянул Дэвид, чтобы проведать его. Фрэнк попытался уснуть, но потерял сон, все разговоры этого дня теснились у него в голове. Спустя какое-то время он решил спуститься. Проходя мимо соседней комнаты, он услышал доносившиеся из-за двери голоса. «Тебе нужна женщина, так же как мне нужен мужчина», – уловил он тихие слова Наталии. Фрэнк отшатнулся, подавленный внезапно нахлынувшими чувствами утраты, обманутого доверия и ревности. Потом пришло оцепенение.

Внизу Бен и О’Ши продолжали играть в карты. Бен поднял взгляд и заметил Фрэнка.

– Все в порядке? Я думал, ты уже спишь.

– Нет. Нет, я… я никак не улягусь…

Бен внимательно посмотрел на него:

– Уверен, что все хорошо?

– Да.

– Рановато для ночной таблетки. Дам ее через час, тогда и уснешь.