Кристофер Мур – Подержанные души (страница 51)
Морриган крались за ними много кварталов – текли вдоль стен труб, смотрели, как существа взбираются по самодельной лесенке и одно за другим выпрыгивают из открытого сточного люка. Бабд выглянула было посмотреть, но дневной свет опалил ее, и она отпрянула.
– Подождем, – сказала она.
Когда час спустя упала тьма, они подтянулись к люку и выглянули наружу.
– Я помню это место, – сказала Немайн.
– Тот зеленый дылда по нам тут ездил, – произнесла Маха. – Машины – паскудство.
Бабд выпрямилась и заметила через дорогу очень большой викторианский особняк, а на нем – вывеска, прочесть которую она не могла.
– Что там? – спросила Немайн.
– Гнездо, – ответила Бабд.
Директор вызвал Лили к себе эсэмэской, когда закончилась ее смена. На телефоне у себя она поставила будильник на через пять минут после своего появления, который звучал бы как телефонный вызов. Дверь была открыта, и она слышала, как мистер Леонидас разговаривает с Шалфей. Послушала она ровно столько, чтобы определить, что говорят не о ней, затем постучала.
– Входите, – произнес Леонидас. Он был смугл и одутловат, а от его бровей Лили никогда не могла отвести взгляд, потому что выглядели они так, словно в них бродили собственные мысли. Из-за ее завороженности его бровями Леонидас считал, что Лили восторженно внимает всему, что он говорит, и, следовательно, благоволил ей больше, чем другим консультантам. Образование у Леонидаса было психологическое – и степень по санитарии и гигиене, поэтому играть с ним сварливую сучку не приносило ни грана удовлетворения: он всегда старался докопаться до корней ее неудовольствия, нащупать боль за ее враждебностью. Выдоить из него прибавку к зарплате все равно что дрочить паркомату: фрустрация и измождение одолеют тебя прежде, чем за тобой явится легавый. Вопреки ей самой, Леонидас ей как-то нравился. А вот присутствие в кабинете Шалфей – вражины – представляло собой дилемму.
– Мистер Леонидас, – произнесла Лили. – Чем могу быть полезна? Мне подождать, пока вы не закончите тут с Шалфей?
– Нет, сядьте, пожалуйста. Шалфей обратила кое на что мое внимание, и мне показалось справедливым, что она будет присутствовать при том, как мы с этим станем разбираться.
– А, ну да, – сказала Лили. – Для ее диссертации. Конечно. – Она села, оглядела выставку из десятка или около того семейных фотографий, расставленных по столу Леонидаса. – Как родня? Еще детки появились?
– Нет, их по-прежнему шестеро – столько же, сколько и было, когда две недели назад вы спрашивали последний раз.
– Ну, я же знаю, какой вы занятой человек, – сказала Лили. – Чё как?
– Лили, сегодня в Кризисном центре Шалфей услышала некий тревожный диалог, и я подумал, что нам всем следует послушать запись и понять, что же на самом деле произошло.
– Я не понимаю, какое ей…
Леонидас упреждающе поднял руку, чтоб она немедленно умолкла.
– Давайте просто послушаем.
Он ткнул в кнопку клавиатуры, и Лили услышала из динамиков собственный голос. Шалфей откинулась на спинку и кивнула, как будто она только что распутала крупное дело в “Законе и порядке”[57].
– Кризисный центр, это Лили. Как вас зовут?
И после этого – молчание. Ничего.
– Здрасьте, Майк, – звенел голос Лили в записи. – Как вы сегодня?
И снова провал. А затем голос Лили продолжал – вся ее часть разговора и только ее половина, и пока воспроизводилась запись, Шалфей принялась ерзать на стуле, а Лили просто билась с собой,
Они прослушали весь разговор – только сторону Лили. Когда запись доиграла, Леонидас посмотрел на Шалфей и произнес:
– Это все. Это и был весь звонок.
– Но она всегда… – Шалфей умолкла. – Я слышала ее раньше, она так сквернословит.
– Мне кажется, нам видно, что здесь происходит, – проговорил Леонидас. Он вздел на Шалфей брови тем манером, какой самому ему, очевидно, казался открытым и понимающим, но Лили решила, что они похожи на двух щетинистых гусениц, что изготовились к прыжку. Затем повернулся к Лили, и та немного отъехала на стуле от его стола: эти брови – они примеривались к ней. – Лили, хоть я и не одобряю розыгрышей в нашем Кризисном центре, но понимаю, что́ вы пытались донести этим своим маленьким представлением.
– Э, спасибо, мистер Леонидас, – ответила Лили. “На Шалфей их нацель. На Шалфей”.
– И, Шалфей, пусть даже вы не способны сразу оценить действенность метода Лили, результатов она добивается – устанавливает с клиентом связь, и это в конечном счете спасает жизни. Быть может, поменьше внимания к ее процессу и побольше к вашему – собственному – и нам удастся достучаться до большего числа людей. Помочь большему числу людей. Вы не согласны?
Шалфей кивнула, не сводя глаз с бездны внутри одной из пуговиц на ее грузчицких штанах.
Так выглядела выволочка от Леонидаса – ближе к то-му, чтобы надрать кому-нибудь задницу, он не подходил. Лили удержалась от победного танца имания о дурацкий свитер Шалфей, поскольку это бы выглядело незрело, поэтому проделала его в уме и произнесла:
– Миру мир? – Встала и развела обе руки, с тем чтобы Шалфей пришлось выпутываться из этих объятий. И, держа Шалфей в объятиях немножко чересчур долго, ощущая, как эта хрупкая женщина напрягается тем больше и больше, чем дольше не прекращаются эти объятия, и даже отдуваясь от попадавших в рот волос-ков из ее колтуна, торжествуя свою победу – нет, владычество свое – по полной, Лили грелась от удовлетворения собственной своей особенности.
Она была единственной, кто мог его слышать, – только она умела разговаривать с призраком на мосту.
21. Убить Вильярреаля
Майк Салливэн держался одной рукой за вертикальный несущий трос.
– Смотри, я легкий как перышко. Ветра почти нет, а я торчу наружу.
– Ты легче перышка, любовь моя. Отпусти – и не упадешь, а мост не позволит ветерку тебя сдуть.
– Ага, но я, пожалуй, еще подожду с отпусканием.
– Ты выше страха. И ты привязан к мосту точно так же, как тебя к нему тянуло.
– И все равно. Вот ты умерла от чего – от дифтерии? Что, если бы сразу после твоей кончины я предложил тебе большую дымящуюся чашку дифтерии, – каково бы тебе было?
– А ее сейчас умеют в чашки наливать? В мое время она была невидима.
– В твое время и “кливлендский пароход” был судном, моя милая Кончита.
Она откинулась на поручни со стороны океана – почти все время пешеходная дорожка с той стороны бывала перекрыта, а люди и велосипеды двигались по стороне залива. Не то чтоб это имело значение. Люди проходили бы прямо сквозь нее и лишь ощущали бы – озноб, что для моста Золотые Ворота нормально.
Она сказала:
– Тут кое-кто желает поговорить с тобой, любовь моя.
– Еще кто-то? Не понимаю. Почему все они хотят со мной разговаривать? – Духов были десятки, и каждый рассказывал свою историю: женщина, запертая землетрясением 1989 года в канцелярском шкафу с уборщиком, – она не поделилась с ним банкой “Пепси”, которая была у нее в сумочке; мужчина, галлюцинировавший, что в Джон-Мьюэрском лесу за ним гоняется гигантская белочка. Единственное общее во всех их историях – нечто нерешенное, какой-то невыученный урок, что-то печальное.
– Я не знаю почему, любовь моя, – ровно так же, как не знаю и того, почему мне пришлось тебя ждать двести лет, а ты двести лет сюда добирался. Но я убеждена, что этому имеется причина. Есть во мне такая вера.
– Вера? Но столько лет в монахинях – и ты разве… в смысле, к такому тебя это не подготовило?
– Вот к этому? Нет. Истинная преданность, она не ради награды, а ради самой преданности. Все труды мои, все мои молитвы были во имя прощенья моего себялюбия, моей слабости, ибо я никогда не могла полюбить Бога так же, как любила тебя. Весь мой срок монахиней приуготовил меня лишь к проклятью быть без тебя все эти столетия, чего я и заслуживала. А вот для этого – для тебя здесь со мной, к этой радости, – к этому я готова не была.
Майк устроился рядом с нею на дорожке и заключил в объятия; она обняла его, и в тот миг они стали единой сущностью – третье привидение могло видеть в них лишь белую гардению, что тлела в волосах Консепсьон.
– Это здесь я должен с парнем разговаривать, верно? – осведомился третий дух.
Майк и Консепсьон разделились, словно светящаяся амеба. Каждый встал на дорожке порознь.
– Любовь моя, я отплыву, – произнесла она. – Доб-рого вам дня, сударь.
Третий дух – в бейсбольной форме – коснулся козырька.
– А вот спросит она кого, что такое “кливлендский пароход” – и это будет ваш последний[58]… э, что б вы с ней вдвоем там ни делали какое-то время.
– А вы слышали? – спросил Майк.
– Ну. Покурить хотите или как?
– Мне норм. Вы тут уже сколько?
– Сколько-то. Здесь не сильно-то разговоришься, как вам, вероятно, известно. Большинство народу как-то призрачно.
– Хорошее описание.
– А кроме того, мне хотелось посмотреть, что будет, когда пойдут дела погорячее. Такого я раньше тоже не видел.
– А на мосту вы уже сколько?
– Да недолго – лет десять-пятнадцать. Точнее трудно сказать. Время, а?
– А вам известно, почему вы здесь? В смысле – все мы, но для простоты давайте поговорим о вас.