Кристофер Мур – История Канады (страница 91)

Постепенно Консервативная партия начала «обретать свою прежнюю форму». К тому небольшому преимуществу, которое она имела в 1891 г., прибавились победы на дополнительных выборах, проводившихся в 1892 г. в нескольких округах, — эти выборы были навязаны Либеральной партией, надеявшейся, как оказалось тщетно, получить выгоду от скандала с Ланжевеном. К 1893 г. Томпсон и другие члены Консервативной партии имели в парламенте достаточное большинство, составлявшее около шестидесяти голосов. Несмотря на ожесточенные религиозные трения между католиками и протестантами, столь типичные для конца 1880 и 1890-х гг., терпение, ум и здравый смысл Томпсона помогли стране обрести новое ощущение себя.

Однако в декабре 1894 г. он внезапно умер в Виндзорском замке через час после того, как был приведен королевой Викторией к присяге в качестве члена Тайного совета Британской империи. Через две недели после его смерти Судебный комитет Тайного совета в Лондоне принял решение, которое потребовало от склонного к колебаниям нового правительства Маккензи Боуэлла того, что было для него страшнее чаши с ядом, — действий. Причем решать надо было запутанный, трудный, вызывавший бурю эмоций вопрос о школьном обучении в Манитобе.

Решения этой проблемы, по крайней мере такого, которое бы удовлетворяло обе стороны, не существовало. С одной стороны, нужно было учитывать позицию правительства провинции Манитоба с его неистовыми протестантскими настроениями, а с другой — позицию Римско-католической церкви, которую представлял архиепископ Сен-Бонифаса Александр-Антонэн Ташэ (в прошлом наставник Риэля) и его более радикально настроенный преемник Аделяр Ланжевен. Сам по себе вопрос не был сложным и заключался в следующем: должно ли право на отдельные школы, предоставленное католикам Манитобы в 1870 г., сохраняться спустя двадцать лет? Являлись ли конституционные права постоянными или их можно было аннулировать последующим законодательным актом? В 1890 г. протестанты Манитобы полагали, что большинство могло отменять прежние решения и какие бы права ни были даны в 1870 г., в 1890 г. большинство может аннулировать их. Обе стороны занимали совершенно непримиримые позиции. Решить эту проблему было невозможно, как невозможно извлечь квадратный корень из минус единицы, — и ни одна из сторон не хотела пойти на компромисс. Поэтому по обоюдному согласию этот вопрос был передан на рассмотрение суда; депутаты обеих партий федерального парламента считали, что туда нужно обратиться как можно скорее и это самое лучшее решение. К сожалению, в конце концов, суды вынесли противоречивые решения, особенно это касалось решения суда последней инстанции — Судебного комитета Тайного совета в Лондоне. Это решение гласило, что, во-первых, Манитоба имела право отменять законы, касающиеся католических школ; во-вторых, за католиками Манитобы признавалось право подать апелляционную жалобу правительству доминиона, с тем чтобы восстановить аннулированные таким образом законы. Это было удивительное решение, как будто специально призванное перессорить оба правительства — Манитобы и Канады. Провести его в жизнь было не под силу ни одному премьер-министру, не говоря уже о таком слабом, тщеславном и заурядном старике, каким был сэр Маккензи Боуэлл. В конечном итоге на выборах 23 июня 1896 г. правительство доминиона лишилось поддержки сначала в Манитобе, а затем и в масштабах всей Канады. Боуэлл и его сторонники проиграли Уилфриду Лорье, который сравнивал себя с путником из басни Эзопа[314]: он заставит Манитобу пойти на компромисс с помощью здравого смысла. Однако сделать это, как оказалось, было трудно даже Лорье.

То, что объединяло и до сих пор объединяет канадцев, не менее важно, чем то, по поводу чего их мнения расходятся. Как показал вопрос школьного образования в Манитобе, англо- и франкоканадцы воспринимают себя совершенно по-разному, и эти расхождения во взглядах нельзя игнорировать.

Действительно, в конце XIX в. четыре или пять поколений отделяло франкоканадцев от Завоевания 1760 г., однако для народной памяти это не очень большой срок. В 1880-х гг. поэт и драматург Луи-Оноре Фрешетт вспоминал, как в 1855 г., когда ему было пять лет, они с отцом смотрели на «Ла Каприсьёз» — первый французский военный корабль, который вошел в реку Св. Лаврентия впервые почти за сто лет. Показывая на развевавшийся на гафеле французский флаг, отец говорил со слезами на глазах: «Это твой флаг, мой сын! Вот откуда ты родом!»

То был день на наших берегах — миг эфемерного счастья. Раздался крик радости — необъятной и торжествующей. То был потерявшийся ребенок, который снова обрел свою мать, То была мать, которая в слезах обнимала его. Ce jour-là, de nos bords — bonhеur trop éphémère — Montait un cri de joie immense et troimphant: C’était l’enfant perdu qui retrouvait sa теге; C’était la mère en pleurs embrassant son enfant! (That day — too fleeting its happiness — There rose from our shores an immense and triumphant cry of joy: It was the lost child fiding again its mother, The mother in tears hugging her child.)

К 1890-м гг. это чувство принадлежности к Франции выросло и преумножилось, как и само франкоканадское население. Песня «О, Канада» Каликсá Лавалле была написана в 1880 г.; в ней говорилось о Канаде как о земле предков, о ее славной истории, о ее благородных жертвах и о том, как и то и другое будет способствовать защите очагов и прав франкоканадцев[315].

Национализм англоканадцев был иным, менее последовательным, более разнообразным, но уже отнюдь не зачаточным. В стихотворении «Канада» (1890) молодой Чарльз Робертс[316], которым уже многие тогда восхищались как поэтом, выразил свое нетерпение и раздражение из-за отсутствия какого-либо символа Канады; Робертс негодовал оттого, что у его соотечественников нет ясного ощущения себя канадцами.

Сколько можно предаваться постыдной праздности, Сколько можно полагаться на величие тех, кто не принадлежит к твоему народу? Конечно, льву и его стае не занимать силы, Чтобы сразиться с миром один на один! Сколько можно предаваться лени, даже не пытаясь Обрести свою судьбу, достигнуть славы? Сколько можно ждать той поры, когда мы с гордостью увидим, Что у нас есть привилегия быть нацией, называться ею? How long the ignoble sloth, how long The trust in greatness not thine own? Surely the lion’s brood is strong Not front the world alone! How long the indolence ere thou dare Achieve thy destiny, seize thy fame? Ere our proud eyes behold thee bear A nation’s franchise, nations name?

Франкоканадские националисты с «О, Канада» и англоканадские националисты с «Канадой» не могли сойтись, по крайней мере пока, так как эти стихи были написаны на двух языках, на основе двух разных традиций и исходя из совершенно разного восприятия того, чем Канаде следует быть. Англоканадцы не верили в то время, что могла существовать нация, говорящая на двух языках. Конечно, такие страны были, например жители Швейцарии говорили на трех языках[317]. Однако в конце XIX в. идея двуязычия шла вразрез с популярным тогда тезисом об отождествлении расы с языком и об идентификации их обоих с национальностью. Канада еще не задумывалась о двуязычии. Канадцы еще недостаточно хорошо понимали, чего они хотят и в каком направлении движутся. Многие канадцы были националистами, но они еще не четко осознавали, куда направить свои патриотические устремления.

Некоторые канадцы связывали свои националистические чувства с блеском Британской империи, и в этом случае канадский национализм получал гораздо более широкую перспективу. Руководствуясь именно этими соображениями, министр почт Уильям Малок из Торонто организовал в 1898 г. выпуск крупной почтовой марки, на которой была изображена карта мира в проекции Герарда Меркатора, где территория Британской империи была закрашена красным цветом. По нижнему полю марки шла надпись: «Мы владеем большей Империей, чем когда-либо». После празднования 60-летнего юбилея правления королевы Виктории мало кто из англоканадцев избежал соблазна поддаться сентиментальным чувствам и желанию отождествить себя с империей, но, как это часто бывает с переполняющими людей чувствами, их трудно было превратить во что-то практическое.

Независимость от Великобритании была еще одной возможностью, но осуществить ее было труднее, чем казалось. Поскольку США занимали агрессивную позицию по большинству дипломатических вопросов, очевидно, стремясь к расширению своей территории, Канада все еще нуждалась в поддержке Великобритании, что бы об этом ни думали отдельные канадцы. Никто не отрицает, говорил в 1893 г. сэр Джон Томпсон, что в конечном итоге мы будем великим и независимым народом, но прежде чем мы сможем это сделать, нам нужно стать сильнее. США — «исключительно мощная страна, даже когда не воюет, и американцы всегда агрессивно преследуют свои интересы», поэтому говорить о независимости от Великобритании в 1893 г. было «или абсурдом, или государственной изменой».

Это был выпад против небольшой, но заставлявшей прислушиваться к себе группы членов Либеральной партии из Онтарио, Квебека и других провинций, которые искренне хотели присоединения Канады к США. В период 1892–1894 гг. эта группа взбудоражила общественное мнение. В 1870—1880-х гг. приблизительно 0,5 млн франкоканадцев уже переехали в Новую Англию. В 1893 г. лидер либеральной оппозиции в законодательном собрании Квебека Оноре Мерсье считал, что Квебек будет жить лучше, если он будет американским штатом, а не канадской провинцией. Однако большинство квебекских либералов не разделяло эту точку зрения. Луи Жеттэ, судья Верховного суда Квебека, был твердо убежден, что франкоканадцы находятся в большей безопасности, оставаясь в составе Канады. Он выразил эту мысль с определенной долей иронии: «Чтобы остаться французами, нам нужно сделать только одно — остаться англичанами».