Кристофер Мур – История Канады (страница 74)

Поражает бережливость этой семьи, описанная Кройлом в мемуарах. Летом семья питалась беконом, говядиной и ветчиной, которые они коптили сами, яйцами от своих кур, сыром и сливочным маслом, изготовленными из молока собственных коров. В октябре они резали корову или молодого бычка; четверть туши получал кузнец, другую — сапожник, еще одну — портной, а последняя четверть доставалась им самим. Еще одно домашнее животное резали в декабре; тушу разделывали, замораживали и клали в бочки с соломой, где она хранилась до конца марта. Половину шкуры второго животного получал за свою работу дубильщик, а другая половина возвращалась Кройлу. Раз в году на ферму приходил сапожник и шил обувь для всей семьи. Животный жир вытапливали для того, чтобы из него изготовить свечи; из остатков жира, сваренного с золой, получали мыло. Женщины пряли шерстяную пряжу и ткали полотно, шили одеяла и покрывала, делали перины. Когда женился сын или выходила замуж дочь, Кройл продавал пару лошадей и одну-две коровы, чтобы, как он выражался, справить молодым «приличный наряд». Но он при этом нисколько не беднел, так как на свет все время появлялись новые телята и жеребята. Экономике сельского хозяйства нужны были телята, жеребята и дети!

Особенность этой экономики, по крайней мере на канадском Востоке, заключалась в том, что почти всегда удавалось получить урожай какой-нибудь культуры. Если было слишком сыро для пшеницы, удавалось собрать много картофеля и сена. Для фермеров Восточной Канады широкое разнообразие их продукции означало, что они могли производить почти все, что им было нужно, и зачастую даже с излишками. Разумеется, то, что было для семьи Кройла обыденными обязанностями, сегодня никто не делает — чего стоит настоящий тяжелый труд по расчистке земли (эти самые 6 акров год), т. е. рубка деревьев, их распил, сжигание кустарника и, наконец, корчевание пней, из-за которых болело сердце и спина! Если даже эти пни несколько лет гнили, их было исключительно трудно вытащить из земли. А кроме того, фермеры должны были выполнять свою обычную работу. Даже зимой домашние животные не давали отдохнуть — коров нужно было доить два раза в день; лошади, куры и свиньи требовали корма и ухода. Нужно было рубить и колоть дрова, ставить или чинить изгороди, варить варенье и делать соленья; прясть, ткать и шить одеяла — и делать тысячу других дел, которые откладывались на зиму, когда не надо было трудиться на открытом воздухе.

Основным развлечением в сельской местности были танцы, обычно кадриль, под аккомпанемент файфа[265] и скрипки (фидл); вариации были самые разнообразные — шотландские, ирландские, американские. Повсеместно в Онтарио и Квебеке пили виски, а в Атлантических провинциях — дешевый ром, который привозили на кораблях из Вест-Индии. Из чего бы ни делали виски — из подмороженной ржи, из подгнившей тыквы или, как того требовали правила, из осоложенного ячменя, — оно всегда было чистым и крепким. Когда виски поджигали, оно горело бледно-голубым пламенем. Порой алкогольные возлияния и фермерское дело плохо сочетались друг с другом. Многое в сельской местности делалось сообща, часто ради шуток и забавы, но не только. Однако для совместной работы по строительству амбара или дома нужна была хотя бы капелька трезвости. Писательница Сюзанна Муди, автор книги «Выживание в чаще, или Лесная жизнь в Канаде», особенно раздражалась, когда много народу собиралось для заготовки леса. «Шумят, бесчинствуют, напиваются» — так описывала она подобные сборища. Миссис Муди, английская дворянка, переехавшая в Канаду в 1832 г. вслед за мужем, знала об этом не понаслышке; как-то раз ей в течение трех дней пришлось кормить и поить тридцать двух мужчин, собравшихся для работы. Многие общественные мероприятия невозможно было провести без пунша.

Репетицию хора в Галифаксе и, без сомнения, в других местах, нужно было обязательно сдобрить порцией пунша, и находился знаток того, как смешать ром, лимонный сок и сахар для небольшого подкрепления в перерыве. Ведь когда поёшь, так хочется пить!

Мужское население повсеместно употребляло алкогольные напитки. В XVIII в., как, впрочем, и в XIX в., пьянство джентльменов не считалось зазорным. Сохранилось свидетельство двадцатидвухлетнего капитана военно-морского флота из Галифакса — в 1787 г. он и еще 20 джентльменов обедали у губернатора. Выпив 60 бутылок кларета и дюжину или две бутылок пива, те из них, кто еще мог держаться на ногах, двинулись вверх на холм к Цитадели, чтобы попытать счастья с девицами на Барракстрит.

Но в XIX в. борцы за трезвость нанесли удар любителям алкоголя. Начиная с 1830-х гг. появились движения за трезвость, которые пропагандировали замечательные свойства холодной воды. Фактически члены общества «Сыновья трезвости» убедили правительство Нью-Брансуика в виде эксперимента ввести «сухой закон». Он был принят в 1852 г., введен в действие 1 января 1853 г. и отменен в следующем году как совершенно невыполнимый. Другой вариант этого закона, который был отважно принят в 1855 г. и введен в действие 1 января 1856 г., заставил правительство уйти в отставку и тоже был отменен. После этого правительства Нью-Брансуика старались больше не возвращаться к данной проблеме. Другие колонии не пытались ее решить. Тем не менее в колониях в то время росло число протестантов, которые считали пьянство грехом. Движение за трезвость было популярно среди методистов и баптистов, а также среди пресвитериан; англикане оставались к нему равнодушны, а католики вообще его игнорировали. В конце концов, ведь именно святой Бенедикт[266] считал, что пинта вина в день не является чем-то греховным или опасным[267].

Не следует думать, что на заседаниях обществ трезвенников только звучали проповеди и демонстрировалось благочестие. Молодой человек или девушка, в семье которых отец пил, имели представление о том, что может сделать виски, и без лекций, предсказывавших алкоголикам адские муки. В этих обществах часто состояли молодые, энергичные и предприимчивые люди — какие угодно, но только не бесхарактерные; они давали деньги на проведение танцев, пикников, ужинов и прогулок на санях зимой. А во время катания на санях не было лучшего способа согреться, чем выпить виски. По мере того как эти институты развивались и совершенствовались, они порождали такие организации, как жилищные кооперативы и страховые компании. Деловые сообщества часто были результатом деятельности частных коллективов.

Однако как бы возвышенно эти сельские радости ни начинались, применительно к культуре фронтира действовало нечто вроде закона Грешема[268]: более примитивные обычаи вытесняли более цивилизованные. Все протестантские деноминации всеми силами старались сохранять устои цивилизации. Но люди, населявшие сельские районы Британской Северной Америки, бывали ограниченными, нетерпимыми и порой грубыми. Например, шаривари[269] — шумная шуточная серенада новобрачным — зачастую была безобидным и веселым обычаем, но если молодых не любили, она могла превратиться в большую неприятность.

Оранжистская и «зеленая» стороны ирландской жизни и политики, перенесенные на землю Канады, внесли свой вклад в досуговое насилие и групповые трения. Можно считать удачным то обстоятельство, что ирландские католики селились в городах, а ирландские протестанты больше тяготели к сельской местности. Но при этом марш оранжистов в Торонто или в другом месте мог легко (а после нескольких порций виски просто неизбежно) вылиться в хулиганские выходки протестантов. Особенно ценным оружием в таких стычках были топорища.

К 1840-м гг. количество дуэлей уменьшилось, но хотя они были вне закона, полностью еще не исчезли. Джентльмену было трудно отказаться от дуэли и сохранить при этом самоуважение или, что было еще важнее, уважение своих друзей. Об этих изменениях свидетельствует случай с Джозефом Хау из Галифакса. Когда Джон Халибёртон, сын главного судьи сэра Брентона Халибёртона, вызвал на дуэль редактора газеты Хау, которому было больше тридцати лет, тот не смог отказаться от дуэли. Ему нужно было либо рисковать жизнью, либо «проститься с карьерными перспективами». Поэтому дуэль состоялась рано утром в субботу 14 марта 1840 г. около башни Мартелло в Пойнт-Плезант. Дуэль проходила по обычному порядку — пистолеты для обоих, кофе для одного. Неизвестно, на каком расстоянии они стрелялись; пятьдесят шагов не было тогда редкостью, хотя сэр Люциус О’Триггер, ирландский дуэлянт из пьесы Ричарда Бринсли Шеридана «Соперники», заявлял, что «настоящей дистанцией для джентльмена»[270] нужно считать двадцать шагов! Джон Халибёртон стрелял первым и промахнулся. Хау, хороший стрелок (он вырос в лесной местности, расположенной вдоль Норт-Вест-Арм[271]), выстрелил в воздух. По его словам, он не собирался лишать жизни единственного сына пожилого человека. Самое лучшее в истории Хау — тот результат, который он получил в итоге: после этой дуэли у него всегда было право решать, примет он вызов или нет. Ему не надо было что-то объяснять или извиняться. Через полтора месяца Хау получил второй вызов, на сей раз от сэра Руперта Денниса Джорджа, секретаря провинции Новая Шотландия. Если бы не случай с Халибёртоном, Хау не смог бы отказаться от дуэли, а теперь он просто сказал «нет». Он не ссорился с сэром Рупертом по личным мотивам и не выстрелил бы в него, если бы согласился на дуэль. Хау также не хотел, чтобы застрелили его; как газетчик, он привык соизмерять способности человека и его вознаграждение. В результате над сэром Рупертом в Галифаксе просто посмеялись, и это было лучшим исходом дела.