Кристофер Мур – История Канады (страница 72)

Вскоре компания «Нова Скошиа Рейлуэй» («Nova Scotia Railway») вслед за другими железнодорожными компаниями обнаружила, что само существование дороги привело к изменениям, которые нельзя ни остановить, ни предотвратить. Железные дороги, как и скоростные шоссе позднее, создали свой собственный ритм, имевший непредсказуемые побочные действия. Начали исчезать маленькие таверны, которые стояли по сторонам старой грунтовой дороги между Галифаксом и Труро на расстоянии нескольких миль одна от другой и которые продавали овес для лошадей, пиво для путешественников и давали приют и тем и другим. Теперь же люди пользовались железными дорогами с их легкостью в управлении, скоростью и комфортом. В таких крупных городах, как Галифакс, Сент-Джон, Квебек, Монреаль, Торонто, Гамильтон, доступность железных дорог внесла заметные коррективы в жизненный уклад, ускорив происходившие в них перемены. В 1872 г. Джордж Браун, издававший в Торонто газету «Глоуб» («Globe»), продавал половину ее тиража за пределами этого города, а в 1876 г. специальные утренние поезда доставлял ее в Гамильтон, где она конкурировала с местными газетами. Железные дороги создавали совсем новые рынки и делали доступными многие новые вещи. В 1885 г. у министра почт сэра Александра Кемпбелла были все основания подвести итог последних сорока лет репликой: «Какие времена! Какие перемены!».

К 1900 г. мир путешествий, передвижения и торговли разительно изменился. В результате как в политике, так и в экономике появились новые способы мышления. То, что можно было соединить с помощью железных дорог, могло при соответствующих обстоятельствах быть соединено и политическим средствами. Концепции объединения Италии 1859–1860 гг. и объединения Германии 1867 г. были следствием появления железных дорог. Конечно, Гражданская война в США (1861–1865) была выиграна армиями северян, но их победа стала возможной благодаря железным дорогам, которые позволили Северу реализовать его преимущество в людских и материальных ресурсах.

Концепция Канадской конфедерации была частично выработана на основе тех достижений, которые принесли железные дороги. Законченная в 1876 г. Межколониальная железная дорога между Галифаксом и городом Квебек была той ценой, которую Нью-Брансуик и Новая Шотландия заплатили за вступление в Конфедерацию. Казначейство Острова Принца Эдуарда затратило столько средств на строительство своей железной дороги длиной 219 км (136 миль), что ему пришлось залезть в долги, которые в итоге и заставили эту провинцию «вкатиться» в состав Конфедерации! Линия, проложенная в 1890-х гг. на острове Ньюфаундленд между Сент-Джонсом на Восточном побережье и Порт-о-Баск на западе (ее длина составляла 800 км, или 500 миль), едва не разорила провинцию и строителей. К тому времени Канадской тихоокеанской железной дороги (КТЖД), строительство которой было завершено в 1885 г., уже начала приносить прибыль. Движение по ней было столь оживленным, что в 1903 г. Канада решила, что ей нужна уже не одна трансконтинентальная магистраль, а две. Иными словами, к 1900 г. разветвленная сеть железных дорог и электрических трамваев опутывала, подобно щупальцам осьминога, Галифакс и Сент-Джонс, Монреаль и Торонто, Виннипег, Калгари и Ванкувер, укрепляя их связи с внутренними районами страны.

О людях, власти и покровительстве

В 1840 г. колонии Британской Северной Америки все еще были разъединены и изолированы друг от друга. Их обособленный статус символизировали первые почтовые марки 1850-х гг. Каждая колония — Ньюфаундленд, Остров Принца Эдуарда, Новая Шотландия, Нью-Брансуик, Провинция Канада имела свою собственную марку, а в 1858 г. к ним присоединились Остров Ванкувер и Британская Колумбия. В каждой колонии имели своего губернатора, администрацию, таможню, и каждая колония была озабочена своими отношениями с Великобританией. В Новой Шотландии представительные органы существовали с 1758 г., на Острове Принца Эдуарда — с 1769 г. (с того времени, когда остров стал колонией), в Нью-Брансуике — с 1784 г., в обеих Канадах — с 1791 г., на острове Ньюфаундленд — с 1832 г. На ранних стадиях колониального управления эта система функционировала довольно успешно, хотя некоторые трения между избираемыми ассамблеями и назначаемыми советами, совмещавшими законодательные и исполнительные функции, были неизбежны. Однако по мере того как колонии разрастались и ассамблеи все более открыто критиковали злоупотребления исполнительной власти, управлять такими колониями становилось все труднее. Именно растущую напряженность между американскими колониями и Британией не удалось преодолеть в 1760-х гг. Однако сложность ситуации в Британской Северной Америке 1840-х гг. заключалась не столько в тирании британского правительства, сколько в господстве колониальной исполнительной власти, осуществляемой небольшой группой влиятельных чиновников. Губернаторы, назначаемые Лондоном, делали все, что могли; срок их службы обычно длился от пяти до семи лет, так что они приезжали и уезжали. Члены провинциальных исполнительных советов работали намного дольше. Губернатор Новой Шотландии Джозеф Хау решительно отмечал в 1839 г.:

«…(губернатор. — Ред.) должен вести работу правительства, имея в своем распоряжении в момент прибытия всего несколько чиновников. Он может, как пойманная в сеть птица, хлопать крыльями и биться (так и поступали некоторые Губернаторы, действовавшие из лучших побуждений), но, в конце концов, ему придется согласиться с теми узкими ограничениями, которые на него налагаются. Я знаю, что Губернатора запугивали, над ним насмехались и почти изгоняли из общества <…> но я никогда не встречал губернаторов, которые из самых лучших побуждений <…> могли бы соперничать, даже на справедливых условиях, с маленькой кучкой функционеров, которые формируют Советы, сидят в офисах и держат в своих руках реальную власть».

В 1830-х гг. в Исполнительный совет Новой Шотландии входили члены пяти-шести семей и людей, связанных с ними брачными узами. Проблема состояла не в том, что эти олигархи были глупыми или неумелыми; наоборот, они работали даже слишком хорошо, заботясь о своих друзьях и родственниках и используя правительство в своих собственных целях, когда им это было нужно. Эти люди научились пополнять свои ряды, выдавая дочерей за способных молодых людей, ищущих должностей, продвижения по службе и покровительства. Лишь Ассамблея Нью-Брансуика имела какое-то подобие контроля над Исполнительным советом, что стало возможно благодаря тому квазиамериканскому способу управления, который лоялисты, поддерживавшие британцев во время Американской революции, привезли с собой из США после 1782–1783 гг. Ассамблеи других колоний ощущали, что им тоже следует контролировать исполнительные советы, усиливая опору на большинство депутатов в избираемых ассамблеях. В этом случае исполнительный совет можно распустить, если он будет вести себя слишком вызывающе. У губернаторов всегда была техническая возможность сделать это, но они редко использовали ее из-за трудностей, описанных Джозефом Хау.

Колониальные реформаторы считали свою борьбу за систему кабинета министров, т. е. за «ответственное правительство»[261], делом высоких принципов, попыткой применить партийную систему, которая создавалась в Великобритании в 1830-х гг., к колониальной практике 1840—1850-х гг. За развитием британской системы кабинета министров пристально наблюдали в Британской Северной Америке, в частности Джозеф Хау из Галифакса и Роберт Болдуин из Торонто. Не случайно именно Новая Шотландия и Провинция Канада отличались особым стремлением использовать в своих правительствах кабинетную систему. В этом движении были свои драматические моменты, трения, резкие споры из-за принципов. Тори утверждали, что реформаторы, которые боролись за ответственное правительство, делали это только для того, чтобы получить властные полномочия — контроль над бюджетом и назначениями, и все разговоры о контроле ассамблеи над исполнительной властью лишь маскировали их жадность.

Тори, долго сохранявшие власть в Новой Шотландии и Провинции Канада, начали постепенно сдавать позиции и потерпели окончательное поражение на двух важных всеобщих выборах 1847 г. Правительства обеих колоний ушли в отставку в начале 1848 г., после того как предложено было вынести им вотум недоверия. Новые правительства, названные реформистскими, теперь заседали в палатах Исполнительного совета, делали назначения, осуществляли текущее руководство. Лорд Элгин отмечал:

«Тот факт, что Министры и оппозиция должны время от времени меняться местами, составляет суть нашей Конституционной системы, и, возможно, это есть ее самый консервативный элемент. Налагая на всех политиков необходимость нести официальную ответственность, мы заставляем некоторые разгоряченные головы умерить свои страсти…»

Это все было прекрасно. Но система ограничений, о которых писал лорд Элгин, прошла суровую проверку в 1849 г., когда реформистское правительство провинции Канада приняло закон о возмещении убытков участникам восстания 1837 г. (Rebellion Losses Bill). Поддержанный большинством реформистов, многие из которых были франкоканадцами, он компенсировал утрату собственности тем, кто участвовал в военных действиях во время восстания. Однако правительство не провело четкой границы между обычными гражданами и активными участниками восстания. Тори были в ярости, так как считали, что правительство не должно платить гражданам за участие в бунте. Толпа разгневанных тори, преимущественно англоговорящих, собралась в Монреале (тогда это была столица Провинции Канада), напала на подписавшего этот законопроект губернатора лорда Элгина и бросилась поджигать комплекс парламентских зданий с помощью новых газовых ламп. Да, это был мир быстрых действий! Законопроект о возмещении убытков стал законом, но Монреаль уже больше никогда не был политической столицей. В 1850 г. правительство переехало в Торонто, затем в город Квебек. Хотя вышеупомянутый закон вызвал беспорядки, организованные тори в апреле 1849 г., эти волнения отчасти явились результатом спада в торговле, вызванного изменениями в британской экономической политике. Через год после перемещения капитала на запад в Торонто бизнес был восстановлен, и почерневшие от копоти стены старых зданий парламента в Монреале остались лишь воспоминанием.