Кристофер Мур – История Канады (страница 60)
В отличие от рыболовства и торговли пушниной лесная заготовка лесоматериалов в значительной степени способствовала росту инвестиций в колонии и их развитию. Она стимулировала иммиграцию в Северную Америку, удешевив трансатлантический переезд на судах, возивших лес в Британию, поскольку в противном случае обратно они шли бы без груза. В судостроении, которое развивалось бок о бок с лесозаготовками и создало большую часть флота, перевозившего лес через Атлантический океан, в городе Квебек только в 1825 г. было занято более 3,3 тыс. человек. В лесной отрасли трудились многие тысячи работников: они рубили лес, занимались его транспортировкой, сортировали древесину и грузили ее на корабли. Потребность лагерей дровосеков в сене и продовольствии стимулировала развитие земледелия. Бесчисленное количество небольших по объему поставок осуществляли местные фермеры, которые возили зимой на лесные делянки сено, овес и другой провиант. Большое количество овса, говядины, свинины и домашнего скота поставляли лесорубам на реке Мирамиши фермеры с Острова Принца Эдуарда; из Квебека мука высшего сорта, свинина, разрубленные на четвертины говяжьи туши, сливочное масло, сухари и другие продукты шли на пропитание «множества людей в Лесах» северной части Нью-Брансуика.
«Стремление к безгрешности и умиротворению?»
Англичане, посещавшие колонии, часто называли местных фермеров неряшливыми. Привыкшие к рачительному, во все большей степени «научному» земледелию у себя на родине, они ужасалась при виде домашнего скота, объедавшего в лесу ветки, неубранного навоза или пшеницы, посеянной среди пней. Многие сокрушались по поводу широко распространенной в колониях практики год за годом чередовать на одних и тех же полях посевы пшеницы и землю под паром, поскольку это непременно истощает почву. В действительности такие простые и доступные методы, применявшиеся в большей части Британской Северной Америки, вполне соответствовали местным условиям, о чем большинство людей, посещавших эти колонии, едва ли догадывалось. Земля здесь была относительно дешевой, капитала — в дефиците, а рабочих рук не хватало, и они стоили дорого.
Создать ферму в колонии было очень трудно. Вся земля там находилась в плену лесов, и освободить ее от деревьев можно было только с помощью непосильного труда. За год энергичный поселенец мог расчистить участок в лучшем случае площадью примерно 4 акра; по мере расширения маленькой фермы у него появлялись другие занятия и снижались темпы трудов по расчистке земли. Кроме того, расчищенная земля быстро зарастала сорняками и молодыми деревьями, постоянно напоминая о том, что все достигнутые тяжким трудом успехи могут быстро исчезнуть. Палатка, примитивный шалаш из веток или грубо сколоченная хижина без окон часто становились первым домом поселенцев — мужчин и женщин — на новой земле. Когда это жилище заменялось чем-то лучшим — чаще всего бревенчатой хижиной, — она в основном была маленькой и очень простой. Многие такие дома не имели фундамента, полы в них были земляные, а размеры составляли не больше 5×7 м (16×25 футов). Эти одноэтажные жилища, обогреваемые очагом, на котором также готовилась еда, были, как правило, дымными, насквозь продуваемыми и темными. Обставлены они были скудно и нисколько не спасали от мошки и комаров, которые водились в изобилии. Каркасные дома были гораздо просторнее, но они стоили в пять-десять раз дороже хорошо построенных бревенчатых хижин и встречались относительно редко в недавно заселенных областях колонии.
Топор и вол (которого предпочитали лошади за силу) были главными орудиями, с помощью которых семейство первопоселенцев могло улучшить свое существование. Плуги мало использовались, пока поля не были полностью очищены от пней. Сев шел вручную, урожай тоже вручную косили косами. Молотили цепами, так как до 1832 г. в Верхней Канаде отсутствовали механизмы для этой работы; она считалась утомительной, грязной, которую выполняли на полу амбара, предварительно отворив все двери, чтобы с помощью ветра отделить зерна пшеницы от половы. Чтобы поддерживать в рабочем состоянии все предметы быта и орудия труда, фермерской семье приходилось проявлять много терпения и смекалки. Один иммигрант-ирландец — более обеспеченный, образованный и обустроенный человек по сравнению с большинством поселенцев, хорошо уловил способность к приспособлению, которая была необходима в новой жизни. В 1832 г. он писал в Дублин:
«Дома я постоянно занят ковкой лошадей, изготовлением ворот, изгородей, каминных досок, мебели. Действительно, мои технические навыки столь многочисленны, что я с трудом могу их перечислить, но чтобы вы получили хоть какое-то представление об их разнообразии, сообщаю, что мне пришлось в один и тот же день сделать зуб из слоновой кости для прелестной девочки и металлический зуб для бороны».
По словам знаменитой Кэтрин Парр Трейл, леди испытавшей все тяготы жизни первопоселенцев и написавшей об этом в 1836 г. превосходный отчет «В лесной глуши Канады» («The Backwoods of Canada»), это была жизнь, «подобная существованию Робинзона Крузо».
Тысячи ферм в Верхней Канаде начинались подобным образом, поглотив для своих нужд молодость бесчисленного множества мужчин и женщин, знавших только нескончаемый труд. Со временем, однако, маленькие расчищенные участки земли, на которых сажали овес, кукурузу, тыкву, картофель и турнепс, разрастались до размеров больших полей, пригодных для посева пшеницы и ржи. Помимо Баков и Брайтов («так звали три четверти тягловых волов в Канаде», заявляла миссис Трейл) фермы обзаводились типичным набором живности — коровами, телятами и свиньями, курами и утками. В результате развивалась сложная сельская экономика. В Верхней Канаде девять фермеров из десяти сеяли пшеницу, но в отличие от древесины до 1840-х гг. пшеница не была основной статьей экспорта. Транспортные расходы, британское ограничительные «хлебные законы» и цены в Канаде обычно мешали канадской пшенице попадать в британские пекарни. Даже в удачные для экспорта пшеницы годы в Британию из колонии завозилось в среднем менее четырех скромных бушелей на человека. Значительное количество муки отправлялось на пропитание растущего городского населения колонии, и поэтому пшеница обычно приносила фермерам по крайней мере одну пятую часть доходов. Но объем ее производства сильно колебался год от года. Это было также особенно важно для некоторых районов Верхней Канады. В восточной части Онтарио поташ (из которого делали щелок, нужный для варки мыла) и лес часто были важнее пшеницы; в районе озера Онтарио в качестве оплаты труда регулярно принимались большие партии свинины, а к западу от него продажи ржи, табака и ячменя, как правило, превосходили закупку пшеницы. И хотя от 40 до 50 % расчищенной земли на окраинах поселков отводилось под пшеницу, земледелие Верхней Канады в целом зиждилось на более широком, смешанном базисе.
Не многие поселенцы в колониях были способны или хотели бы совсем отказаться от рынка. Если им нечего было продавать, то долги, в которые они залезали, приобретая у местных лавочников все необходимое, привязывали колонистов к коммерческой системе. Абсолютная самодостаточность была недостижима и нежелательна. В те годы, когда они очищали свою землю от деревьев и строили дома в глухом лесу, многие из них рассматривали свои фермы не столько как средство получения прибыли, сколько как способ и смысл существования на новых территориях. Но если рабочих рук хватало и рынок для продажи их продукции был доступен, то поселенцы, предполагая, что в наступающем году цены могут быть хорошие, уже могли засадить несколько лишних акров не для того, чтобы кормить семью, а в надежде на то, что эти излишки принесут им наличные деньги или помогут выплатить долги. Во многом таким же образом другие трудились некоторое время на рубке леса, чтобы увеличить свои доходы. Причем производство товарных излишков часто являлось результатом больших, чем ожидалось, урожаев либо большого и здорового приплода, а не продуманного решения. Основной целью создания многих ферм в ранний колониальный период оставалось самоснабжение фермеров вне зависимости от превратностей рынка. В целом фермер продавал только то, что он и его семья не могли потребить сами.
Конечно, не все фермы были такими. Особенно на берегах Великих озер в Верхней Канаде, которые заселялись раньше всего и где в первые десятилетия XIX в. уже существовали крупные хозяйства, а фермеры, впитав дух и теории передового английского земледелия, осуществляли чисто коммерческую деятельность. Их поля имели дренаж и были удобрены; севооборот производился ими согласно одобренным воззрениям; их кобыл и телок для улучшения породы покрывали только привозные жеребцы и быки. Тем не менее до 1840-х гг. в большей части Верхней Канады связи между фермой и рынком оставались непрочными. Язвительные визитеры жаловались на «неподобающую и расточительную роскошь» фермеров, предпочитавших питаться только самым лучшим («ростбиф чуть ли не каждый день»). Местные энтузиасты, проповедовавшие идеи научного земледелия и создававшие для их популяризации сельскохозяйственные общества, которые мало кто посещал, сетовали на невежество и апатию фермеров, которые отказывались улучшать породу своих домашних животных и качество зерновых. Однако фермеры не могли оценить реформы, до тех пор пока не побеждали окончательно в борьбе за создание своего дома и семьи и пока усовершенствования в транспортировке не делали надежные рынки сбыта вполне доступными для них.