Кристофер Мур – История Канады (страница 54)

Куда более значительными оказались потоки миграции, вызванные событиями Американской революции. В 1783–1784 гг. большое число военнослужащих и гражданских беженцев, сохранивших во время революции верность британской Короне, покинули штаты, только что объявившие о своей независимости, и перебрались в Британскую Северную Америку. Примерно 35 тыс. этих лоялистов оказалось в Новой Шотландии, а около 9 тыс. — в Квебеке. Влияние этого потока оказалось огромным. Население полуострова Новая Шотландия сразу выросло вдвое; к северу от залива Фанди, где еще в 1780 г. проживало менее 1,75 тыс. человек европейского происхождения, спустя всего несколько лет 14–15 тыс. лоялистов господствовали в новой колонии Нью-Брансуик. Вероятно, еще 1 тыс. лоялистов осела на все еще малонаселенных островах Сент-Джон (после 1798 г. переименованный в остров Принца Эдуарда) и Кейп-Бретон (который в 1784 г. обрел статус отдельной колонии и оставался таковой вплоть до 1820 г.). Что касается внутренних районов, то примерно 7 тыс. лоялистов заняли практически пустовавшие до этого земли в верхней части озера Эри, на Ниагарском полуострове[210], вокруг залива Куинт и вдоль северного побережья залива Св. Лаврентия. Еще 1–2 тыс. лоялистов расселились в устье реки Ришельё, рядом с озером Сент-Франсис и в нижнем течении реки Оттава.

Как группа лоялисты имели друг с другом мало общего, кроме опыта переселения с обжитых мест. Военные и гражданские, чернокожие, белые и ирокезы, образованные и неграмотные, богатые и бедные, они были потомками первых колонистов и недавних переселенцев, проживавшими прежде во всех бывших тринадцати колониях Британии и представлявшими все социальные слои колониальных обществ. И хотя в сложившейся мифологии принадлежность к лоялистам обычно ассоциируется с обладателями гарвардских дипломов, бывшими владельцами брошенных плантаций, богачами и чиновниками высокого ранга, обладающими родословной, восходящей к пассажирам «Мэйфлауэра»[211], таких среди лоялистов, несомненно, было меньшинство. Большинство же составляли обычные люди: владельцы небольших ферм, ремесленники, наемные работники, мастеровые, и члены их семей. Среди приехавших в Новую Шотландию, было около 3 тыс. чернокожих, в основном беглых рабов. Они селились отдельно от белых неподалеку от Шелбурна, Дигби, Шедабукту, а также в Галифаксе. Их надежды обрести самостоятельность редко воплощались в реальность, и в 1792 г. почти 1,2 тыс. чернокожих из Новой Шотландии отправились в Сьерра-Леоне[212]. Среди тех, кто двинулся на территорию к северу от Великих озер, было и почти 2 тыс. индейцев, в основном ирокезы из Ирокезской конфедерации (Конфедерации шести племен), которых вел вождь племени мохоук Джозеф Брант. За их лояльность британской Короне и за понесенные в войну потери им были дарованы земли на реке Гранд-Ривер.

Несмотря на патетические заявления лоялистов насчет верности, такие как, например, эпитафия на могиле Томаса Гилберта в Гейджтауне (Нью-Брансуик): «Он был известен преданностью своему Королю в 1775 г.», не многие из них являлись доктринерами. Захваченные борьбой, расколовшей все сообщества пополам, многие лоялисты посчитали, что мятежным вигам не удастся одержать верх над властью Британии. Другие вообще выбрали «лоялистскую» позицию под влиянием тех решений, которые приняли их друзья (или враги). Как показала жизнь, они сделали неверную ставку и поэтому, проиграв, должны были уйти. Были и такие, кто пришел на север просто потому, что там раздавали землю и продовольствие. Губернатор Новой Шотландии Джон Парр был определенно прав, когда заявил, что «большинство из тех», кто прибыл в Шелбурн — главный распределительный пункт, «были не так уж озабочены лояльностью — это было слово, из которого они просто извлекали выгоду».

Вне зависимости от причин переезда на новых местах большинство лоялистов столкнулись с трудностями. Некоторые из них жаловались больше по привычке, но для большинства испытания оказались вполне реальными. Обратившаяся за медицинской помощью группа лоялистов из Новой Шотландии сводила причины своих мучений к «тяжелому труду, неустроенности Жилья, продуваемым Хижинам, Длительному Недоеданию и Недоброкачественным Продуктам». Недовольство было естественным следствием условий, порожденных таким массовым наплывом населения. Надо было прокормить тысячи людей. Сначала нужно было провести межевание и отвести земельные участки, прежде чем новички смогли их получить. Спрос на продовольствие, на семена и на предметы первой необходимости привел к повышению цен. Нестабильность социальных и экономических условий в жизни на фронтире вызывала трения между самими лоялистами, между лоялистами и старожилами, а также между лоялистами и теми «поздними лоялистами», которые прибыли после них. Особенно много так называемых «поздних лоялистов» было в Верхней Канаде. В колонию хлынули переселенцы из Нью-Йорка и Пенсильвании, привлеченные доступностью хорошей, дешевой земли и поддерживаемые после 1791 г. лейтенант-губернатором Симко, который восторгался сельскохозяйственным опытом американских пионеров. Среди них были квакеры, меннониты и другие пацифисты, вызывавшие неприязнь в родных местах по причине своего неучастия в событиях 1776–1783 гг. К 1812 г. в Верхней Канаде проживало примерно 80 тыс. человек. Приблизительно 80 % из них являлись выходцами из США, но не более четверти из них составляли лоялисты и их потомки.

Как почти все иммигранты вообще, переселенцы, прибывавшие в Британскую Северную Америку, были относительно молоды. Подавляющее большинство в их сообществах составляли дети и молодежь. В этих сообществах люди рождались закономерно чаще, чем умирали. Женщины, обычно выходившие замуж в возрасте чуть старше 20 лет, как правило, имели по нескольку детей. В результате наблюдалась мощная динамика, о чем свидетельствовал опыт одного из миссионеров в Нью-Брансуике, который с 1795 по 1800 г. обвенчал 48 супружеских пар, крестил 295 младенцев и похоронил 17 человек. Хотя в конце XVIII в. в Квебек прибыло мало иммигрантов, но и там преобладали подобные реалии. В течение всего XIX в. население этой колонии фактически удваивалось в течение каждых 25–27 лет. Это составляло приблизительно 2,8 % годового прироста — показатель, который в наши дни характеризует рост населения во многих африканских и азиатских государствах, столкнувшихся с проблемой «демографического взрыва».

«Печальный результат страстей и картофеля»?[213]

С наступлением XIX в. трансатлантическая миграция в Британскую Северную Америку увеличилась. Прежде туда отправлялись почти исключительно жители шотландского Хайленда; после 1815 г. среди переселенцев можно было встретить выходцев из любых частей Британских островов, но больше всего было ирландцев. Масштабы эмиграции приняли огромные размеры. Согласно официальным данным (вероятно, заниженным), в Британскую Северную Америку с Британских островов в первой половине XIX в. отправился 1 млн человек. Не менее 60 % из них пересекли Атлантику до 1842 г., когда английский писатель Чарльз Диккенс, посетив Монреаль, увидел эмигрантов, которые сотнями «сидят на пристанях возле своих ящиков и сундучков…»[214].

Эти потоки миграции во многом были результатом изменения ситуации в самой Британии, население которой росло значительно быстрее, чем в других европейских странах. Насчитывая не более 13 млн человек в 1780 г., Соединенное Королевство[215] к 1831 г. имело уже более 24 млн жителей. Современники вместе с преподобным Томасом Мальтусом, чей нашумевший труд «Опыт о законе народонаселения» («An Essay on the Principle of Population») был опубликован в 1798 г., в основном объясняли это явление повышением рождаемости. В то же самое время началось разрушение традиционного британского образа жизни под влиянием сельскохозяйственной и промышленной революций. В Англии процесс огораживания покончил с открытыми полями, общинными землями, заменив коллективное ведение фермерского хозяйства компактными индивидуальными земельными наделами. В Шотландии попытки англичан разрушить традиционное клановое общество и развить экономику Хайленда привели к тому, что горные долины превратились в пастбища для овец. В Ирландии выращивание картофеля позволило быстро растущему сельскому населению выживать, до бесконечности деля свои фермы настолько, что к 1821 г. плотность сельского населения Ирландии была самой высокой в Европе.

Последствия перемен повсюду оказались глубоко разрушительными. К 1815 г. ирландцы, по словам французского историка Эли Алеви, превратились в «сплошной пролетариат — невежественный, нищий, полный суеверий и необузданный». Шотландские лендлорды поначалу пытались переселить вынужденно покинувших свои дома мелких арендаторов на побережье, где те могли бы промышлять рыбной ловлей и сбором водорослей. После 1815 г. масштаб сжигания бурых водорослей[216] уменьшился, а попытки повысить эффективность земледелия в Хайленде продолжались, сопровождаясь массовыми и часто жестокими выселениями, которые в народе стали называть «чистками». Применение новых ротаций севооборота, научных методов ведения сельского хозяйства и других усовершенствований привело к значительному росту продуктивности английского сельского хозяйства. Лишенные прав выпаса на открытых общинных пастбищах скваттеры и мелкие арендаторы были вынуждены пополнять ряды сельских батраков, уходить в растущие города или же бороться за выживание на своих одном-двух акрах земли, подряжаясь при этом работать дома на ручных ткацких станках или вязать на рамах. Эти решения часто вели к нищете. Заработки батраков были безнадежно низкими. В первые годы промышленного переворота жизнь в городах для неквалифицированных работников была очень трудной; они не были приучены к фабричной трудовой дисциплине; работа часто бывала не только изнурительной, но иногда и опасной; рабочий день был длинным, зарплаты низкими, а условия жизни тяжелыми. В прежние годы можно было по договору зарабатывать дома на сносную жизнь прядением или ткачеством, однако в начале XIX в. технические усовершенствования и расширение фабричного производства уменьшили спрос на эти виды деятельности и оплату такого труда. Долгие часы работы приносили семье всего лишь один-два пенса в день, чего не всегда хватало даже на скудное питание, состоящее из муки грубого помола, пахты и картофеля.