Кристофер Голден – О святых и тенях (страница 48)
Глава 21
Эта комната была предназначена для жестоких игр. Повсюду была мягкая черная кожа, наполненная пухом и каким-то другим плотным материалом, что приглушало звуки, не позволяя им проникать наружу. Вероятно, даже когда по стенам стекали уже все возможные жидкости, выделяемые человеческим телом, игры не заканчивались.
Трейси осмотрелась: вокруг были приспособления и инструменты, причинявшие боль и наслаждение. Она немного представляла себе, в чем могут заключаться такие сексуальные игры, однако не смогла бы назвать ни одного предмета мебели в этой комнате. Это были какие-то чудовищные приспособления, и она со вздохом отвернулась, размышляя о своем страшном положении. В сознании тихонько лепетал тоненький голосок: какая из пыточных машин окажется менее ужасной? Ну, как можно получать удовольствие от этого? Неужели ей понравится?
Конечно нет.
Трейси сидела в черном кожаном шезлонге, прикованная к стене изящной цепью. Прежде чем заточить ее в этой комнате, Ганнибал попросил ее одеться, что она и сделала. Трейси и не думала идти навстречу просьбам Ганнибала, но от одежды отказываться не стала. Она едва не замерзла до смерти в ледяной воде и до сих пор не могла согреться. Она заболеет, уж в этом она была уверена. Разве у нее есть шанс? В комнате было довольно тепло и пахло как-то слишком сладко, будто булочками с корицей. Все здесь было черного цвета, кроме лампы рядом с ней, она была зеленой, и, вероятно, ее сюда принесли специально для нее.
Черным было все: стены, пол, потолок, машины, дверь и даже цепи. Цепь, которой была прикована Трейси, крепилась к черной металлической пластине на стене, ее правую лодыжку охватывали кандалы, отделанные чем-то мягким изнутри. Звенья цепи покрывал мягкий кожаный чехол. Остальные цепи в комнате были гораздо крепче.
В целом обошлись с ней неплохо, особенно если учесть, что она пыталась сбежать. Трейси накормили, позволили выбрать книгу в библиотеке, а слуги Ганнибала обращались с ней уважительно. Впрочем, никто из них не носил кандалы.
У нее уже болело горло, капельки пота выступили на лбу, из носа отчаянно текло. Да, она сильно простудилась, но с этим ничего нельзя поделать. Конечно, у Ганнибала было два и быстрых, и надежных лекарства от простуды, но ни то, ни другое не казалось ей привлекательным. Трейси поняла, что взошло солнце: они не стали бы приковывать ее, будь Ганнибал рядом, ведь если Трейси выскользнет из дома, он сможет выследить ее. Она делала вид, что читает, придумывая и отвергая один за другим разные планы спасения.
Она должна выбраться отсюда! Ей необходимо рассказать все это миру. В Риме есть представительство Си-эн-эн, но навряд ли они послали команду на венецианский карнавал. Репортеры здесь, конечно, есть, и даже если Си-эн-эн была вынуждена поделиться с кем-нибудь репортажем или записью; все равно ее материал будет самым лучшим, а это — самое главное. Да, мир нужно предупредить, и Трейси так хотелось — больше того, она только об этом и мечтала — сделать это самой.
Терпение!
В конце концов, они ведь будут ее кормить.
— Посмотри на меня, проклятый упрямец! — закричал Питер.
Они с Меган были уже на платформе, а Коди все не решался выйти из стоявшего в тени поезда. Уилл застыл на месте, чуть в стороне от выхода, мимо быстро проходили пассажиры. Меган уже сбегала на вокзал и купила для них обоих темные очки и шляпы. Ее не было совсем недолго, и Коди даже сумел пошутить относительно шляпы. Он всегда носил сомбреро и ковбойские шляпы, и его неприязнь к узким полям была очевидна.
— Ты сможешь защитить от солнца лицо, — сказал Питер. — Вот о чем тебе надо думать.
Терпение Питера истощилось, невдалеке уже маячил проводник, вероятно, ему хотелось знать, почему один из пассажиров не покидает поезд.
— Посмотри на меня, Уилл!
— Я смотрю, — раздраженно ответил Коди. — Разве тебе не больно?
— Да, больно, черт тебя подери! Сначала боль будет жгучей, словно пчелы кусают тебя, каждая клеточка, каждый дюйм твоей кожи будет’ болеть. Но пойми, это продолжается недолго. Постепенно боль ослабевает, остаются лишь неприятные ощущения, как после легкого солнечного ожога. Ты ведь еще не забыл, как бывает, когда обгоришь на солнце?
— Я ненавидел эти ожоги даже в те времена, когда солнце не могло мне повредить, а уж сейчас… — угрюмо проворчал Коди.
Наступило молчание, проводник был уже совсем близко. Меган подумала, что конфликт между Коди и проводником им сейчас совсем ни к чему. Она повернулась к Уиллу.
— Ты жалкий трус! — прорычала она.
Он посмотрел на нее так, словно получил пощечину, попытался что-то ответить, но она не стала ждать.
— Думаешь, ты — герой! Благородный человек, величайший разведчик, лучший в мире лицедей? А по мне, так ты куча бизоньего дерьма! Я считала тебя настоящим мужчиной — игроком, любовником, охотником, наездником, лучшим из лучших, символом Дикого Запада. Все это враки! Уильям Фредерик Коди, герой детей во всем мире, Буффало Уилл боится обгореть на солнце!
Похоже, Питер был ошеломлен, а лицо Коди потемнело от гнева. Проводник подошел к ним и терпеливо дожидался, пока Меган закончит, очевидно, он понял, что с ней нужно считаться и лучше ее не прерывать. Наконец она замолчала. Все трое мужчин молчали, пытаясь придумать, что ей можно ответить.
Впрочем, Меган не предоставила им этой роскоши.
— Пойдем, Питер, — сказала она, повернувшись на каблуках, — пусть этот маменькин сынок ездит на поезде взад и вперед до самого заката. К тому времени все уже закончится.
Питер смотрел ей вслед, удивленно приподняв брови. Он открыл было рот, но так и не сумел произнести ни слова. Меган, не оглядываясь, решительно шагала по платформе. Он повернулся к Коди, пожал плечами, изо всех сил пытаясь спрятать виноватую улыбку. Наконец он не выдержал, тряхнул головой, рассмеялся и последовал за Меган. Проводник посмотрел им вслед, потом повернулся к их мрачному собеседнику.
Покрасневший от ярости и унижения Коди больше не колебался. Он решительно шагнул на платформу. Проводник так и не успел ничего сказать. Впрочем, Коди все равно не говорил по-итальянски.
— Я прекрасно понимаю, что ты хотела сделать!
Он уже нагнал Меган и Питера.
— Но у тебя ничего не получилось. Я вышел, потому что захотел выйти, а не из-за твоих детских шуточек. Женщина, да ведь ты просто заноза в заднице!
Коди повернулся к Питеру.
— А ты… не дай Бог, ты ошибаешься!.. У меня горит, словно в аду.
Ему и в самом деле казалось, будто кожа у него на лице горит — оставалось надеяться, что это только иллюзия.
— Не тревожься о своей мордашке, красавчик, — рассмеялся Питер. — У нас есть проблемы посерьезнее!
— Ты прав. Прошу меня извинить, задержек больше не будет.
— Ладно… Слушай, — продолжил Питер, когда Коди пришел в себя, — Сейчас солнце — наше преимущество, оно не даст нашим друзьям напасть на нас. Они ведь не забыли старых обид, а так мы сможем поговорить с ними.
— Вот и отлично, — вмешалась Меган. — Куда мы пойдем сначала?
— Мне кажется, я знаю подходящее место, — сказал Питер.
Как только пробило одиннадцать, Джанкарло Гарбарино явился на аудиенцию к его святейшеству Папе. Папа опаздывал как обычно, и Гарбарино сидел в приемной, дожидаясь его возвращения с мессы. Секретарь принес ему травяной чай, что не сильно обрадовало Джанкарло, он предпочел бы венский шоколадный кофе. К сожалению, таких лакомств в приемной не водилось, ведь Папе это противопоказано — слабое здоровье.
Наконец Папа явился, казалось, он был чем-то встревожен. Гарбарино поприветствовал его, а он едва кивнул в ответ на целование кольца и небрежный поклон, каким более гордый и менее набожный понтифик был бы оскорблен. Они прошли в покои, свернули направо и оказались в маленькой библиотеке, служившей личным кабинетом Папы. Здесь он принимал тех, с кем чувствовал себя комфортно. Гарбарино знал, что святой отец его не любит, но уважает за успехи в академических науках.
Секретарь, тот самый, что принес чай Джанкарло, — кажется, его звали Паоло, — появился в комнате, когда Папа еще только собирался его позвать.
— Чай, ваше святейшество? — спросил Паоло.
— Нет, благодарю, — ответил Папа.
— Кардинал?
— Да, пожалуйста, Паоло. И, хотя его святейшество отказались от чая, мне кажется, вам следует принести чашку и для него.
Он улыбнулся молодому человеку.
Папа посмотрел на Гарбарино, собрался поспорить насчет чая, но потом передумал и уселся в удобное кресло, обитое бордовой кожей.
— Паоло, пожалуйста, принеси чай и больше нас не беспокой, — сказал Папа. — Сегодня у меня отвратительное настроение, надеюсь, кардинал принес хорошие вести.
Он улыбнулся Гарбарино, но улыбка не произвела на него впечатления.
«Нет, дело тут не в плохом настроении», — подумал кардинал.
— А что вас так расстроило сегодня? — спросил Гарбарино.
Он всегда разговаривал с понтификом, не заботясь об условностях.
— Меня беспокоит спина, — пожаловался Папа, — но еще больше меня тревожит, что сегодня на мессе было очень мало народа.
— Ну, об этом не стоит волноваться. Многие мои люди отправились на важное научное мероприятие, к тому же в городе свирепствует грипп…
— Да, боюсь, я и сам простудился.
Вернулся Паоло, молча поставил поднос перед Гарбарино, взялся уже за чайник, но кардинал жестом показал ему, что справится сам. Паоло вышел, аккуратно закрыв за собой дверь и предоставив Гарбарино разливать чай.