Кристофер Банч – Король-провидец (страница 69)

— Должно быть, в детстве тебе было очень интересно бродить по дому, — заметил я. — Фамильные призраки и все такое?

С Маран произошла одна из тех неожиданных перемен настроения, к которым я только начал привыкать. Она внезапно стала очень серьезной.

— Интересно? Пожалуй, для светской беседы сойдет. Но на самом деле моя жизнь там была адом.

Маран невидящим взглядом посмотрела на картину.

— Да, — повторила она. — Сущим адом.

Через час мы прикончили остатки еды, принесенной нами для пикника в парке за музеем. Я сделал очередное открытие: в культурных местах никому не приходит в голову мысль о запретных связях. Поэтому мы время от времени встречались в музеях, галереях или на концертах. Убедившись, что за нами никто не следует, мы отправлялись в другое место, где могли побыть наедине. Хотя в те дни я мало интересовался окружающим, мое светское образование постепенно начало приобретать некий лоск.

Мы страстно занимались любовью в карете по пути в музей, и сейчас я захотел ее снова, но почувствовал, что момент для этого неподходящий. Она всегда с неохотой говорила о своей семье, а после ее признания в музее я понял, почему. Но теперь мне хотелось знать больше.

Маран вопросительно посмотрела на меня после того, как я упаковал корзинку из-под провизии.

— Ты все время молчишь. Ты сердишься на меня?

— С какой стати?

— Не знаю. Может быть, из за того, что я сказала?

— О твоем доме?

Она кивнула.

— Я не сержусь, любимая, — сказал я. — Ты можешь делать все, что угодно, и испытывать любые чувства по отношению к своей семье, вплоть до намерения совершить убийство. Но если ты хочешь рассказать мне побольше, я с радостью выслушаю тебя.

Помедлив, она отвернулась в сторону и заговорила.

— Все считают, что жизнь в замке — это предел мечтаний. Но они ошибаются. Там холодно, в каменных стенах гуляет эхо и во всех комнатах приходится топить камины. Холод... это я помню лучше всего, — ее голос упал почти до шепота. — Внутри и снаружи.

Возможно, Маран надеялась, что я попрошу ее не продолжать, но я хранил молчание.

— Я родилась последней; трое моих братьев гораздо старше меня. Наверное, мои родители полагали, что в этом возрасте уже не смогут иметь детей, но ошиблись... правда, они никогда не говорили об этом.

Мой отец... он воплощение рода Аграмонте. Суровый, невероятно правильный, всегда следит за своими словами, чтобы произвести надлежащее впечатление на других людей. Ко мне он всегда относился ласково, но отстраненно, и начинал нервничать, если надолго оставался со мной наедине, и посылал за одной из моих горничных под предлогом, что «мне с ним скучно».

Мои братья были... ну, обыкновенными братьями. Я всегда искала их общества, и какое-то время, пока я была совсем маленькой, они терпели меня. Но потом я выросла, а у них появились свои интересы, и они пускались на любые ухищрения, лишь бы отделаться от меня.

В определенном смысле, это не имело значения, поскольку им нравилась только охота, аукционы, разговоры о стрижке скота, некомпетентности правительства и высоких налогах, — она пожала плечами. — Иными словами, типичные сельские лорды. Когда мне исполнилось тринадцать, все их приятели осознали, что я существую на свете, и начали увиваться вокруг меня, пытаясь залезть мне под юбку.

— А как же твоя мать?

— Она умерла, — сухо ответила Маран. — Примерно через три месяца после того, как я вышла замуж. Думаю, это случилось от радости — она очень хотела, чтобы этот брак был заключен.

Я промолчал, и Маран неохотно продолжила свой рассказ:

— Разумеется, она тоже происходила из благородной семьи. Они были небогаты, но и не бедны. Мой дед захотел, чтобы мой отец женился на ней, по той причине, что ее семья владела полоской земли, разделявшей два наших поместья. Это и было приданое, которое она принесла с собой.

Но, выйдя замуж за представителя рода Аграмонте, она была вполне счастлива. Она стала третейским судьей в нашей семье и до тонкостей разбиралась в том, кто равен нам по знатности, кто занимает низшее положение, а кто высшее. К счастью для нее, последних было очень немного. Подобно моему отцу, она всегда беспокоилась о нашей роли в светском обществе.

Когда у меня начали появляться ухажеры, она едва привечала их — сначала нужно было найти их имена в родословных книгах и убедиться в их достаточно благородном происхождении, а следовательно — в праве лапать меня, как им вздумается.

Она скорчила гримаску.

— В деревне тебя сначала пытаются поиметь, а когда это не удается, то решают, что ты достойна стать их супругой. А уж потом они имеют тебя за милую душу, пока ты не превращаешься в развалину с дюжиной детей на руках. А когда им это надоедает, они начинают проводить ночи на сеновале или у городской любовницы.

Она немного помолчала.

— Это и было твоим представлением о любви?

— Не совсем. Я читала романы и искренне мечтала о том дне, когда ко мне явится прекрасный принц. Просто я не представляла себе, на кого он должен быть похож. Возможно, мне следовало бы сбежать с первым мальчишкой, в которого я влюбилась.

— Благодарение Ирису, ты этого не сделала, — заметил я.

— Бедный мальчик! — продолжала Маран, не обращая внимания на мои слова. — Он был сыном первого конюха отца. Я до сих пор помню его улыбку и его кудрявые волосы. У него были зеленые глаза, и от него замечательно пахло лошадьми. В то время я наполовину влюбилась в лошадей, — пояснила она. — Иногда мне хотелось стать лошадью, и если бы я не смогла найти себе кентавра, то согласилась бы жить с человеком, который просто любит лошадей.

— Что же случилось потом?

— Моя мать узнала об этом, и через день всю его семью выслали из поместья. Позже, после замужества, я пыталась узнать, куда именно. Я смогла выяснить, что его семья переехала в Никею, но не более того.

Маран внимательно посмотрела на меня.

— Ты не возражаешь, что я тебе об этом рассказываю? Никто, кроме Амиэль, не слышал мою глупую маленькую историю.

— С какой стати я буду возражать? — удивился я. — Неужели я стану ревновать тебя к детскому увлечению?

— Почему бы и нет? — к ней моментально вернулось хорошее настроение. — Я, например, ревную тебя к каждой женщине, которую ты знал.

— Но я никого не знал! — фальшиво-благочестивым тоном возразил я. — До встречи с тобой я был совершенным девственником.

— Ну, конечно, — Маран снова задумалась. — Наверное, в девичестве я была похожа на куклу. Все одевали меня так, как им хотелось, показывали меня там и тут, но мои собственные желания не имели никакого значения. Отец хотел, чтобы я выглядела так, мать хотела, чтобы я вела себя этак, и никто не спрашивал, чего же хочет Маран. Ни тогда, ни сейчас.

Мне было холодно... и одиноко. У меня не было настоящих друзей, с которыми я могла бы играть. Когда я была очень маленькой, мне разрешали возиться с детьми наших слуг или рабов, но я быстро обнаружила, что они всегда делали меня главной, в какую бы игру мы не играли, и старались во всем потакать мне. Потом, когда я выросла, вокруг меня образовалась пустота, хотя примерно раз в месяц мы навещали какую-нибудь другую аристократическую семью, и у меня появлялась возможность поиграть с их детьми... если там были дети.

Она с затаенной тоской посмотрела на меня.

— Как бы мне хотелось быть больше похожей на тебя!

Я немного рассказал ей о детстве, проведенном в Симабу, и о моей любви к одиноким блужданиям в джунглях.

— Поэтому я читала все, что мне попадалось под руку, — продолжала Маран. — Особенно о городах, и мечтала о том дне, когда я смогу приехать в Никею. Помню, однажды я прочла поэму о человеке родом из дремучего леса, и хотя город впоследствии стал его домом, холод этих лесов остался с ним до самой смерти. Мне казалось, что этот человек такой же, как я.

— Я во всеуслышание заявляю, что в вас нет ничего холодного, графиня.

Неуклюжая шутка достигла цели: Маран улыбнулась.

— Знаешь, я и не думала, что когда-нибудь выйду замуж, — сказала она. — Но это случилось.

— Чем ты хотела заниматься?

— Только не смейся. Одно время мне хотелось стать куртизанкой. Я буду молодой, красивой, и все мои благородные любовники будут платить огромные суммы золотом за ночь в моей постели. Им захочется бросить своих уродливых жен, а я буду смеяться над ними и ускользать от них, как вода между пальцами.

— Очень хорошо, что ты не стала куртизанкой, — серьезно заметил я. — Иначе ты бы обнаружила, что большинство клиентов борделей — жирные, старые и немытые скоты, склонные к разным извращениям.

Она посмотрела на меня с необычно жестким выражением лица, и мне пришлось извиняться.

— Не обращай внимания, — отмахнулась Маран. — Я просто подумала о чем-то... о чем-то не очень приятном. В общем, когда я поняла, что мне не суждено стать куртизанкой, то я решила, что стану просвещенной дамой, помогающей философам и правителям принимать мудрые решения.

Поэтому я и устроила у себя философский салон. Наверное, я пыталась дать хоть что-нибудь той одинокой маленькой девочке, которой больше не существует.

Маран отвернулась, но я заметил слезы в ее глазах. Я потянулся к ее руке, но она отодвинулась от меня.

— А потом я стала девушкой, и начался период ухаживания. Один юноша мне нравился: он всегда смешил меня, и я с нетерпением ожидала его визитов. Он происходил из достаточно благородного клана, но его семья не имела большого состояния, и вскоре он тоже куда-то исчез. Один из моих братьев потом сообщил мне, что его отцу заплатили приличную сумму с тем условием, чтобы молодой человек больше не появлялся в нашем доме. Теперь понимаешь, каково мне было?