Кристина Зайцева – Семья для мажора (страница 40)
— Да ладно тебе, — смотрит на меня исподлобья. — С кем не бывает?
— Жить вообще страшно, — усмехаюсь. — От неё умирают.
Ее губы слегка поджимаются.
Мы можем играть в эту игру до бесконечности. Вращать разговор вокруг своей оси я научился давным давно.
Стряхнув с колена невидимую пылинку, Таня решает сдаться. Но упрямый блеск в ее глазах становится ярче.
— Так у тебя мальчишник? — выгибает густую бровь.
— Я думал, у нас корпоратив, — напоминаю, что это была ее идея.
— Хочешь мальчишник? — обводит языком губы.
Тема кажется мне слегка опасной, но запущенная алкоголем расслабленность заставляет спросить:
— В каком виде?
Подавшись вперёд, Таня кладёт руку на мое бедро и, прежде чем успеваю хоть как-то среагировать, прижимается своими губами к моим.
Блять.
Это приятно. Но и только.
Замерев, она ждёт, что я ей отвечу, но отвечать я не собираюсь. Даже несмотря на то, что по ее телу проходит дрожь, а пальцы на моем бедре сжимаются.
Разорвав этот нихрена не безобидный контакт, она часто дышит и смотрит в мои глаза.
— Какого хера ты делаешь? — спрашиваю жестко.
В ответ кладёт руку на мою ширинку и сжимает в ладони яйца, запуская очевидные реакции, которые я тупо не контролирую, потому что пьяный.
Дёрнувшись, по инерции сжимаю ее запястье «загипсованной» рукой, от чего она взрывается болью.
Движение справа заставляет повернуть голову, и мне достаточно миллисекунды, чтобы понять, как все это выглядит со стороны, потому что лицо у девушки Баркова такое, будто вместо глаз у неё два пятака, а челюсть собирается пробить гребаный пол.
Блять!
Оттолкнув от себя Таню, выскакиваю с дивана.
Развернувшись на пятках, Алёна срывается с места, уносясь по коридору в сторону туалетов.
— Остынь, — Барков преграждает дорогу.
— Дай пройти… — прошу его хрипло и толкаю в грудь.
Я, сука, не собираюсь с ним драться, но бешаный приступ тахикардии отключает мои мозги.
— Остынь! — повторяет с рычанием.
— Блять! Дай пройти! — тараню его плечом.
— Уймись.
— Дай пройти! Мы просто поговорим! — больная рука сводит мои шансы против него к детской беспомощности.
Это бесит, и я хватаюсь его за грудки здоровой.
— Мы просто поговорим, — цежу ему в лицо.
— В другой раз, — чеканит, не собираясь двигаться с места. — Проспись.
— Иди на хер! — взрываюсь.
В ответ он убирает от себя мою руку и делает шаг назад, после чего скрывается в коридоре вслед за своей девушкой.
Глава 39
— Доброе утро, спящая красавиц, — с тихим стуком в мою палату заходит медсестра Таня.
Загорается свет, и я щурюсь, вяло подтягиваясь на локтях.
Я никогда не лежала в больницах, но здесь все очень отзывчивые. Настолько, что я хотела бы оставить им что-нибудь в благодарность. Может быть деньги, ведь их у меня полно. Даже не смотря на то, что мое пребывание здесь совсем не дешевое удовольствие, нам с детенышем хватает выше крыши.
На часах семь утра, и за окном темно.
Пытаюсь проснуться, бросая удрученный взгляд на металлический лоток, где лежит шприц с моим уколом.
— Это последний, — успокаивает Таня.
— Аллилуйя… — бормочу, переворачиваясь на бок.
— Хоспади… бедное создание, — причитает, растирая спиртом кожу на моей ягодице. — Ну ладно, это еще не страшно. Бывает и хуже.
Невнятно фыркаю в ответ, пока ставит мне укол.
Вообще-то, мы с ней дружны. Я ей нравлюсь, и она мне. Возможно, я нравлюсь ей, потому что никогда не жалуюсь. Не скандалю и не привлекаю к себе внимание. Противоположных случаев здесь полно. Может быть, узнай здесь, чьего ребенка я так отчаянно пытаюсь сохранить, внимания ко мне было бы в разы больше. Не искреннего, а любопытного и расчетливого. С этим я столкнулась давным давно. Еще в ту пору, когда мы с Дубцовым только начали встречаться. Я лучше умру, чем начну что-либо афишировать. Я не хочу, чтобы все это любопытство касалась меня и детёныша. Оно токсичное. Если Кирилл к этому привык, то я нет. Это внимание я вижу, как угрозу, и с каждым днем этот эффект усиливается.
На тумбочке оживает телефон, и я дергаюсь.
— Да лежи ты! — суетится Таня. — Больно же будет!
Я знаю.
Закусив губу, принимаю последствия.
— Уффф… — выдыхаю, когда наконец-то достает иголку.
— На… — подает мне телефон, собирая свои пыточные иголки.
— Спасибо… — шепчу, глядя на дисплей.
Это Дубцов, и я медлю, сонно обводя глазами буквы его имени.
Звонить мне в семь утра не его традиция. Обычно он звонит ближе к десяти. До этого времени он пишет. Пишет вечером и утром. К семи утра меня всегда ждет что-то вроде: “как дела?”, “проснулась?”, “че-нить хочешь?”.
Решаю не брать трубку, потому что… просто не хочу.
Я и так достаточно сказала ему вчера. Не уверена, что захочу услышать его и в десять утра.
Вдруг понимаю, что тоже умею наказывать!
Я научилась у него. Но его мастерства мне никогда не достичь. Просто я не хочу с ним говорить, вот и все.
Засунув телефон под подушку, прижимаю к груди ноги.
Он может не говорить мне о своих планах, может не говорить мне о том, что собирается провести вечер в компании друзей и девушки, которая смотрит на него, как на пирожное. Ради Бога! Ведь я не сварливая жена.
Я… честно говоря, просто не знаю, как себя вести.
Требовать у него повиновения? Запретить общаться?
Мне совсем не до того.
Совсем.