Кристина Тэ – Там чудеса (страница 39)

Она не сразу уловила суть, потом нахмурилась и оглядела его с ног до головы. Лицо опять потеплело, но не признать очевидное Людмила не могла: Черномор был прекрасен, а брат его, верно, сам уродился межеумком, раз думал иначе.

Или речь шла о нутре колдовском?

Она встряхнулась и, с трудом оторвав взгляд от широкой груди, едва прикрытой шелковой рубахой, всмотрелась в темно-вишневые глаза:

– Ты был другим, и это его гневило?

– Да! – воскликнул Черномор почти удивленно, словно не ожидал понимания, но тут же добавил куда спокойнее: – Впрочем, время все расставило по местам. Я здесь и полон сил, а он лишен всего, кроме головы, и обречен вечность наблюдать, как гниет и разлагается его любимый мирок.

– Боги справедливы, – неуверенно пробормотала Людмила, и он усмехнулся:

– Ну да, боги.

То был важный разговор, сокровенный. Хоть так и осталось неясным, что стряслось между братьями, да и после Черномор к прошлому уже не обращался, все ж именно в этот миг Людмила будто узрела его настоящего. Раненного тем, кто должен был оберегать.

Не потому ли драгоценности его – девы прелестные со всех концов света – ныне томились взаперти, сокрытые от грязи и жестокости Яви? Не спасал ли он их, сам себе в том не признаваясь?

Людмила много размышляла о его выборе и порой выдумывала наложницам суровых отцов, коварных мачех и нелюбых женихов, а потом вспоминала о себе и встряхивалась. Разве ж ей самой довелось со злом столкнуться? Разве не была ее жизнь светла и беззаботна? Разве грозило ей что-то ужасное или смертельное, кроме… скуки?

Вот в нее в последние дни верилось все сильнее, и после каждой беседы с Черномором, после каждой прогулки, после новых неведомых уголков Нави, наполненных ароматами чар и свежескошенной травы, лунным светом и березовым соком, облаками и бабочками, утренней росой и звездной пылью, образ Руслана мерк и размывался. А может, становился как раз таким, каким и был всегда, пока Людмила сама его яркими цветами не раскрасила.

«Мальчишку своего выбрала чужим умом, не разглядев, что он-то как раз твой огонь своей унылой водой затушит».

Слова, прежде вызывавшие возмущение, теперь все чаще всплывали в голове и откликались в сердце… почти согласием.

Людмила отнюдь не радовалась похищению, но часто воображала, где была бы теперь, кабы не вороново перо да дым колдовской, и как смотрела бы вокруг, если б не узрела в вещих чарах грядущее. Пожалуй, увез бы ее Руслан к южным берегам и сам бы не узнал, что не их то дорога. Не их судьба. Не их счастье. Возможно, они бы до седых волос смотрели друг на друга с нежностью и не горевали об упущенном, но поскольку все уже переменилось… разве так уж плохо в краю волшебном задержаться? Тем паче той, что всю жизнь в тереме проторчала!

Так что Людмила искала выход, конечно, искала, но и чувства, искрившиеся в груди, на кончиках пальцев и на языке, давить не собиралась. Она жаждала большего: чтоб сбивалось дыхание и горела кровь, чтоб каждый новый день как новый мир и чтобы без оглядки на других, которым все равно не угодишь, как ни старайся.

Словом, очутившись в плену, Людмила упивалась свободой. Пока не поняла, что морок этот пострашнее истинной темницы.

Все началось и закончилось на дне морском, скрывавшемся за лазоревой дверью с белыми полосками.

Стоило Черномору ее открыть, и вода, густая, темная, заколыхалась в проеме, который заполняла до краев, запузырилась, позвала. Людмила не сразу поняла, куда шагает, а когда опомнилась – море уже было повсюду. То ли давило со всех краев, то ли ласкало, то ли обнять силилось.

Людмила ахнула невольно, но ничего не услышала, и не хлынула вода ни в рот приоткрытый, ни в нос, не полилась в нутро, не оборвала дыхание.

«Мы – дым, – раздался в голове голос Черномора. – Мы – пыль».

Губы его оставались сомкнуты и кривились слегка в полуулыбке, глаза мерцали алым, а борода, что зверь прирученный, шныряла вокруг, оплетала их тела, сближая, и снова распрямлялась да резвилась, принимая форму всякого, кто проплывал поблизости. То стайкой рыбок приплясывала, то изгибалась коньком, то распадалась на части и важно колыхалась в воде, будто щупальца осьминога.

Людмила подалась вперед, и шаг ее оказался плавным, но быстрым – не мешала толща морская идти, подбадривала. Только сарафан дурил, к коленям поднимался, и волосы, нынче не собранные в косу, все норовили вверх да в стороны расползтись и переплестись с игривой бородой Черномора.

Людмила попробовала было с ними бороться, но оставила затею и потянулась к деревцу диковинному, которое бросилось в глаза первым делом. Не то каменное, не то хрустальное, светлое и прозрачное, а может, и не деревце вовсе, а нечто такое, для чего в речи людской еще имен не придумано. Оно рвалось ввысь из песка, растопырив бугристые ветви, и слегка покачивалось, когда мимо проплывала очередная рыба. И коснуться его хотелось до зуда в ладонях, но Людмила поостереглась.

«Правильно, – одобрил Черномор. – Ужалит».

Он так и шел рядом, медленно, степенно, будто посуху прогуливался, пока Людмила металась туда-сюда, пытаясь рассмотреть все-все-все и ничегошеньки не упустить.

Вот мальки светящиеся, кружат, плещутся, в занятные узоры выстраиваются, и от мельтешения их на смуглой коже Черномора пляшут звезды. Вот появляется из-под камня клешня и, схватив незадачливую рыбешку, утаскивает ее в свое логово. А вот цветок, самый настоящий, с лепестками острыми, золотистыми, покачивается на толстом шипастом стебле, а в сердцевине его раковина, раскрытая и пустая.

Жизни на дне оказалось так много, и такой она была упоительно сказочной, немыслимой, что от восторга у Людмилы закружилась голова. И она не запомнила, в какой миг вдруг очутилась в объятиях Черномора и ощутила на губах соль и горечь его губ.

Подумала только: «Нет».

Но, верно, думать под водой не стоило, ведь если колдун говорил с нею без слов, то и слышал все прекрасно.

Море рухнуло на них, как из ведра выплеснутое, и в следующее мгновение Людмила уже стояла мокрая и дрожащая на мраморном полу перед закрытой лазорево-полосатой дверью. Потяжелевшие рубаха и сарафан облепили тело и обжигали холодом, волосы прилипли к щекам и в рот набились, а по плитам вокруг расползалась лужа стекающей с Людмилы воды.

– Ловка ты, княжна, – прозвучал голос Черномора уже не в мыслях ее, наяву. – За нос водить, разум туманить.

– Что? – просипела она, но вряд ли была услышана.

Черномор шагнул ближе, и еще, и еще, а Людмила, глядя в лицо его застывшее, заострившееся, хищное, отступала, пока в стену спиной не уперлась.

– Но в Правдоморе не обманешь, не слукавишь. – Он навис сверху, склонился близко-близко, усмехнулся. – Чего ж не хватило тебе? Подарков? Никому я не давал столько, сколько тебе. Внимания? Я не спускал с тебя глаз, не оставлял одну. Разговоров? Я душу перед тобой вывернул.

«Это когда?» – так и рвалось с языка, но Людмила его прикусила и губы дрожащие поджала, чтоб не расплакаться.

Если Черномор и впрямь «душу вывернул», то той души там с гулькин клювик.

– Я испугалась, – прошептала Людмила, и он улыбнулся шире:

– Хороша-а-а. – Затем покачал головой и отстранился. – Похоже, ошибся я. Не огонь в тебе плещется – то просто блики от холодного и бездушного стекла.

– Так отпусти, – не сдержалась она.

– Что?

– Отпусти, коли не нужна, коли не радую.

Черномор смотрел на нее один бесконечный миг, после чего отвернулся и прочь пошел, напоследок бросив:

– Какая б ни была, все равно моя. Не отпускаю.

От этих слов, таких знакомых, пропитанных мечтой и жаждой, под кожу въевшихся, затряслись и подогнулись колени. Людмила на мокрый пол сползла, затылком к стене прижалась и зажмурилась. Глаза жгло, но слезы пересохли, и рыдания как застряли в горле, так и остались там колючим комом.

«Ты просто помни, что моя

и я тебя не отпускаю…»

Вот он, твой дракон, забирай, пользуйся. Чего ж затосковала?

Людмила медленно голову набок свесила и посмотрела на свою лежащую на полу руку. На зажатые в ней небольшие серебряные ножны, которые бездумно, от страха, сорвала с пояса Черномора. На самоцветы в сверкающем перекрестье кинжала. На свое крошечное перевернутое лицо в самом крупном и самом багровом камне.

Вот и внутри нее все было так же перевернуто и скукожено. И так же обливалось кровью.

Губы все еще горели от неслучившегося поцелуя, щеки – от стыда за отказ свой, разум – от возмущения, ибо разве ж не вправе Людмила отказать? Пожалуй, это Навь сыграла с ней злую шутку, запутала, затуманила взор. Черномор был прав – ведь смотрела она, трогала, улыбалась, – но…

Боги, как же просто с ним ощутить счастье неистовое и как просто ему не угодить!

Оступиться.

В первый раз за это ее окунули в жижу черную. Во второй – в воду соленую.

Третьего Людмила ждать не собиралась.

Глава V

Терем был простой и сложный, высоченный, но будто приплюснутый, не то деревянный, не то каменный, с широким тяжелым крыльцом, заросшим корнями и вьюнком, и тощей кривой башенкой на макушке, на которой точно чешуйчатая шапка сидела двускатная крыша. Неказистый, но притягивающий взор, одновременно и добротный, и словно наспех из лоскутов сшитый.

На терем хотелось смотреть. И хотелось бежать от него, сверкая пятками, но, скорее, потому что из выжженной дочерна земли вокруг тут и там торчали ржавые обломки мечей, осколки колонтарей да обглоданные кости.