Кристина Тэ – Там чудеса (страница 38)
Ужель так и становятся чудью? Ужель и у Фиры отрастет клюв или хвост, если задержаться здесь подольше?
Проверять она не собиралась и шаг чуть ускорила, покрепче прижимая к груди гусли.
Она не навредит. Просто напомнит им о важном и прекрасном. Просто поможет всем ненадолго… уснуть.
– Эй! – крикнула Мышка, когда народу вокруг стало больше, а кожа потеплела, зацелованная жаром от костров. – Чудодейка погуды несет, гудеть будет!
Голоса чуди взвились выше пламени, звуки переплелись, и неясно стало, кто улюлюкал, кто смеялся, кто радовался и подбадривал. Но совсем недовольных вроде не было, и Фира выдохнула.
Только бы получилось…
Только бы не подвели струны, только бы не позабыли обо всем Руслан с Ратмиром, что должны коней из города вывести, только бы хватило сна на всех. Как поведут себя те, до кого гудьба заколдованная не дотянется, думать было боязно, и Фира не думала. Она просто усыпит большинство, а там уж… ноги в руки и наутек.
Мышка потянула ее за руку, и Фира села, где стояла, на утоптанную сотнями сотен хороводов землю. Ноги скрестила, пристроила сверху гусли, глаза прикрыла и, не дожидаясь, когда умолкнут бубны да стихнет гул людской, потянулась к струнам.
И к чарам.
Не как тогда, в лесу, невольно, по злобе, а нарочно да с мыслями о мягких перинах, сладких грезах и нянюшкиных колыбельных.
В детстве, до приезда в Рось, Фира ничего такого не слышала и поначалу пугалась, когда старая Дотья усаживалась подле и начинала не то курлыкать, не то ворковать – слова в ее колыбельных завсегда были странные, будто только что выдуманные, а уж для чужачки тем паче звучали диво. Но, как ни странно, успокаивали они на славу, так что теперь, стремясь окутать этим сонным мороком всех вокруг, Фира мысленно повторяла:
Что там дальше, уже не помнилось, но для верного чувства и того хватило.
Ай, люли-люленьки – дрожат струны, кружит перезвон, с огнем ладится, над головами тает.
Прилетели гуленьки – умолкают бубны, крики шепотом обращаются, а потом и вовсе стихают, и теперь лишь ветки в кострах трещат да гусли гудят.
Фира не торопилась, чтобы не упустить ведьмовскую нить, не рассыпать бусины сна по траве, где их затопчут и не заметят. Фира не открывала глаз, снова и снова щипая струны и напевая про себя заветные слова, чтобы не сбиться с пути и не вплести в гудьбу что лишнее, тягостное, плохое.
Она не смотрела, не вслушивалась, не думала. Одна глупая мысль – получается? уснули? али рано еще? – могла все загубить, но в конце концов пришла и ее пора, и как только пробралась она в голову, Фира тут же пальцы от струн отдернула и распахнула веки.
Чудь спала.
На земле, клубками свернувшись или раскинув в стороны руки и ноги, привалившись друг к другу и поодиночке, посапывая и похрапывая. Белые глаза впервые за эти дни были закрыты, груди мирно вздымались, а на прекрасных лицах цвели улыбки.
Фира представила, ужаснулась и такие слова про себя подумала, что голос только охнул и не нашелся с ответом. Сердце забилось тревожно, суетно. Она завертелась на месте, заозиралась, но, к счастью, близ огня никого не было. Видно, никто не рухнул, как птица подстреленная, и, когда навалилась дрема, каждый успел выбрать местечко по душе.
По крайней мере, каждый из тех, кто нынче вышел на берег, а остальные… если таковые в городе остались, встречаться с ними не стоило.
Фира подскочила, гусли за спину забросила и к избам ринулась, огибая спящую чудь, перепрыгивая через разметанные крылья и хвосты. И уже на втором круге ей в спину донеслось:
– Эй, чудодейка! Почему так тихо? Что там?..
Дослушивать она не стала, лишь побежала быстрее, почти не глядя по сторонам, – благо самый краткий путь к холму въелся в память намертво. Пока этот некто доберется до берега, пока поймет… Фира успеет, все успеет.
– Ты не торопилась, – прозвучало вдруг так близко, что она вскрикнула, дернулась в сторону и чуть не грохнулась, но сильная, крепкая рука удержала, и Руслан хмуро добавил: – Ты чего?
– Что ты тут делаешь? – зашипела Фира и, быстро зыркнув по сторонам, снова сорвалась на бег.
Не время лясы точить, пусть на ходу оправдывается.
– Думала, я брошу тебя одну? – Руслан несся рядом без всяких усилий и дышал легко, ровно, в отличие от Фиры. – Ну как не получилось бы? Чудь не злая, конечно, но на эдакое колдовство любой бы осерчал.
– Угу. Коней вывели?
– Да, степняк стережет.
– Рубить чары пробовали?
– Когда? Я за тобой следил, а оставлять меч
Он не договорил, но хмыкнул под конец многозначительно, и Фира со стоном нырнула в просвет меж домов. Дети малые, право слово!
Ратмир, окруженный лошадьми, как султан наложницами, ждал ровно там, где они недавно пытались пробить проход. Возможно, стоило выбрать другое место – поближе к берегу, поближе к спящей чуди, – но тянуло именно сюда. К дороге. К холму. К границе. Фира почти ощущала сковавший город кокон; казалось, если протянуть руку очень медленно и осторожно, то даже получится коснуться колких чар.
А значит, должно получиться и разорвать их.
– Быстрее, – велела она, подлетев к вороному и прижавшись к его теплому боку. – Руслан!
– Да здесь я, здесь…
Руслан обнажил меч, расправил плечи и, бросив на Фиру последний взгляд, резко рассек клинком воздух перед собой. Она истово верила и надеялась, но даже не предполагала, что после первого же удара концы разрубленных нитей вспыхнут золотом и в стороны расползутся.
– Подожди! – крикнула Фира, когда Руслан замахнулся вновь, ибо нужды в том не было. – Подожди…
Длинная узкая прореха мерцала и ширилась на глазах, словно искра упала на полотно, и теперь чары тлели и разлетались по ветру пеплом. И вскоре перед ними зияла огромная дыра посреди ничего, за которой так же властвовал вечер, но будто бы не такой поздний – тающие солнечные лучи еще цеплялись за траву и камни и озаряли тропу.
Фира первая взобралась в седло, следом взлетели на коней и Ратмир с Русланом, все еще стремящиеся обогнать друг друга, победить в каком-то неведомом споре.
– А теперь, – начал хан, когда вороной, Буран и Кхас перенесли их на другую сторону, – я надеюсь услышать вашу занимательную историю. Про великанов, волшебные мечи и бородатого колдуна. Похвалите мое терпение, извелся весь уже, но молчал.
Руслан в ответ проворчал что-то грубое, а Фира обернулась.
Дыра вроде как стала меньше, срасталась словно, и в этом золотом кольце, как на дне колодца, виднелись очертания чудских изб и размытая тень рогатого мальчишки.
Он просто стоял и… кажется, махал им вслед рукой.
Глава IV
Получив дозволение не возвращаться в гарем, Людмила сама выбрала новые покои. И пусть они мало походили на те, первые, с фруктовым садом за окном, зато оказались светлыми и просторными, и никто здесь не смотрел косо, не смеялся за спиной и в лицо, не закатывал глаза и не говорил гадостей. А еще, не сталкиваясь с наложницами каждый день, можно было вообразить, будто их и вовсе не существует.
Не то чтобы Людмила в этом нуждалась, но отчего-то всякий раз, выскальзывая в сень и семь раз открывая ближайшую дверь, первым делом пыталась невзначай выведать, навещал ли Черномор Мерьем или кого другого. Мол, как там у них житье-бытье, не тоскуют ли, не упрекают ли его в невнимании…
Щеки при этом полыхали кострами, ладони делались влажными и скользкими, и думалось, что все-то Черномор видит и понимает, все-то читает по ее лицу. Но, похоже, не отличался он такой уж прозорливостью, ибо не щурился в ответ с подозрением, не улыбался даже, не глумился над ее уловками, лишь спокойно сказывал, что у девиц есть все необходимое и встречи с ним не больно-то им надобны.
Хорошо бы так…
То есть Людмиле, конечно, без разницы, кому там чего надобно и кто куда ходит, но хорошо, если все довольны.
Вот сама она была к этому крайне близка, потому что снова могла видеть чудеса Нави и говорить с Черномором без утайки почти обо всем на свете. Почти…
Он все еще мрачнел, стоило заикнуться о прогулке в Явь, но хоть в хляби черные боле не окунал, да и в конце концов Людмила перестала напрашиваться. А вот смотреть и слушать не перестала. Рано или поздно упомянет он нечто важное, дельное, или ненароком покажет спасительный выход, или вовсе смягчится и поймет, что негоже отвергать целый мир, что там тоже полно чудес и даже для колдуна найдется уголок.
Кто-то явно внушил ему обратное, и Людмила гневалась на неведомых обидчиков едва ли не сильнее, чем на самого Черномора, так привыкшего окружать себя тайной, что не пробьешься сквозь эту стену, не достучишься. Только один раз, единственный, когда она упомянула ораву родных братцев, в которых так сложно не запутаться, он вдруг явил ей свою боль. Мимоходом, на краткий миг, но, почитай, слегка раскрылся.
– Мой брат называл меня мелким, ничтожным и недостойным, – произнес без всякой злобы, но с улыбкой, от какой обыкновенно мурашки бегут по коже и в груди холодеет, а Людмила взяла да залюбовалась. – Говорил, что я позор всего рода, как будто я в ответе за то, каким уродился.