Кристина Тэ – Там чудеса (страница 21)
– Людмила! – не прокричал даже, взревел колдун, и расщепилась борода на десяток черных щупалец, и бросились они во все концы комнаты, добычу выискивая.
Но непроста оказалась шапка – да и когда это шапки-невидимки простыми бывали? – не только от глаз Людмилу сокрыла, но и ловкости ей добавила, так что увернулась она от одной плети, от другой и от следующей, и кубарём до двери крутанулась. А вот что дальше делать, не знала.
Успеется ли в сень выскользнуть, чтоб не сцапала ее борода?
– Людмила… – уже тише, спокойнее повторил Черномор и вдруг отозвал щупальца, снова на скамье раскинулся, улыбнулся, а через миг и вовсе расхохотался. – Хитрая маленькая княжна!
Людмила застыла, к стене прижавшись, ладонью ручку дверную стиснула, готовая прочь ринуться. Но отчего-то на месте осталась.
– Дыши, княжна, – все еще посмеиваясь, сказал Черномор. – И уходи без опаски, возвращайся только. Разгадала же, сколько раз дверь открыть нужно, чтобы ко мне попасть?
Она кивнула, лишь потом сообразив, что незрима.
– Семь, – не прошептала, выдохнула.
– Умница. Ступай же.
Третьего дозволения Людмила ждать не стала – ветром из комнаты вылетела и по дворцу промчалась, остановившись лишь в южном крыле перед занавесью, за которой гарем скрывался. Дышать, кажется, тоже начала только здесь. Аж пополам сложилась, так горело и перекручивалось от бега нутро.
За тканью журчали голоса наложниц, серебрился смех, даже пел кто-то – наверное, не деханскую песню, ибо прервать ее никто не спешил. И Людмила, потянувшаяся было к шапке, передумала. Так и вошла в гарем невидимкой да поплыла мимо постелей, вазонов и фонтанов к уголку облюбованному.
Но если и желала она подслушать по пути, о чем девицы шепчутся, то горько разочаровалась: речь вокруг лилась сплошь чуждая, иноземная и разноликая настолько, что неясно, как они вообще друг друга понимали.
Дамнэйт, как всегда, в шелка укутанная, сидела на своей скамье, на Людмилину глядела и хмурилась. Тепло на душе от ее беспокойства стало. Людмила улыбнулась и решила, что еще кружок по гарему сделает, любопытства ради, затем шапку за порогом снимет и вернется, успокоит деханку.
Но тут рядом с ней Велеока уселась, еще одна росская девица, беловолосая, тонкая и воздушная, которая за все дни с княжной словом не перемолвилась, только косилась на нее и нос морщила, как от запаха дурного. Людмила винила наряды, кои неизменно выбирала из кучи тряпья – сарафаны пятнистые, один другого уродливее, – однако, может, и что иное тут крылось.
Зависть? Ревность?
Не была она столь наивна, как полагали многие, и в тереме всякое замечала, разве что от Фиры лишь свет видела, а сама… сама посмела подумать…
Людмила головой тряхнула – шапка большая, для мужского чела сотворенная, мигом на глаза сползла – и прислушалась.
– …и леший с ней, – бубнила Велеока. – Разозлила, поди, колдуна, тот ее и пристукнул.
– Кто из нас не злить его? – отмахнулась Дамнэйт. – Все живой.
– А кого из нас он в покои отдельные селил? Кого Навью водил не в один мирок, а в десятки? То-то же. Где интереса много, там и ярость пуще.
– Ну а вдруг… сбежать?
Велеока фыркнула:
– Да и скатертью дорожка! А ты… неужто с нею хотела?
И тогда Дамнэйт рассмеялась, звонко, искренне, как не смеялась ни разу при Людмиле:
– Ох, не смешить! Дура быть, чтоб дворец покинуть. Что хорошего там ждать?
– А княжна твоя дура и есть. Слыхала я, как она про мужа тебе врала…
Уши горели, и Людмила, сминая шапку, руками их стиснула – облегчить жар да заглушить слова гадкие. Зачем они так? За что? Никому ведь ничего плохого ни сказать, ни сделать не успела, оттого обида только сильнее распалялась, и вот уже кипели в глазах слезы.
Людмила скорее бросилась вон, пока не разрыдалась в голос и себя не выдала, за занавеску выскользнула – будто ветер ее колыхнул – и поняла, что идти-то дальше и некуда.
Не к Черномору же, в самом-то деле!
Так и бродила она по сеням да горницам, пока остывали щеки и сохли слезы. На полатях сидела, в окна смотрела, подушки раскидывала и руки в фонтаны опускала, чтоб наблюдать, как стекают капли по незримым пальцам. Хотела крокодела отыскать, за ним походить, вдруг знакомы зверю тайные тропы, но тот будто испарился. Зато встретилась в одной из комнат троица павов с хвостами раскидными, узорными – видно, подарок еще одной наложницы.
На север Людмила не шла упрямо, но, очередную дверь распахивая, вдруг подумала: а нужен ли вообще этот север? Ежели зачарованы колдунские покои, не все ли равно, через какой ход в них попадать?
Проверить хотелось до зуда в ладонях, так что нет, семь раз кряду за ручку дергая, Людмила не к Черномору стремилась, просто любопытничала. И хмыкнула, вместо безликой безжизненной ложницы знакомую печь увидав. И кота, только нынче спящего. И спящего же на скамье Черномора.
Казалось, он как сидел перед ее уходом, так и завалился набок и в грезы уплыл, потому голова на подушке лежала, а стопы в ковре утопали. Разметались по шелку короткие темные локоны, свернулась клубком под грудью борода.
Не удержалась Людмила, через порог шагнула, уселась перед скамьей и, щеки кулаками подперев, на колдуна уставилась.
Раньше думалось, что старик почти, пусть и статный. Ну, может, как один из б
Или обманулась она чарами?
Фира вон говорила, что наставник ее не одну сотню зим прожил, похоже, как и жена его, и оба до сих пор прекрасны – пусть не в вечной юности, но в зрелости. А сама Людмила хотела бы вот так, ни на морщинку, не стариться? И в какой миг предпочла бы застыть: в нынешние осьмнадцать или годков через пять?
Мысли в голове ходили ленивые, тягучие, одна в другую перетекала, с третьей сливалась и новою обращалась. Людмила придремала почти, когда разомкнулись вдруг губы колдуна и голос его раздался:
– Не сбег
Она распрямилась, шапку нащупала, выдохнула облегченно – на месте, – потом поняла, что Черномор-то так и не открыл глаза. Неужто она такая шумная?
– Не сбегу, – нехотя отозвалась Людмила. Он улыбнулся, и она добавила: – Расскажи, чем я особенная.
Стыдно сделалось оттого, сколь надменно слова прозвучали. Людмила застонала мысленно, но вслух ничего говорить больше не стала.
– Наложницы треплются? – понял все Черномор и наконец ноги на скамью закинул, на спину перекатился, потянулся сладко. – Не подслушивай. Я таким тоже баловался – одно расстройство.
– Расскажи!
– Ладно, ладно… – Он улыбнулся шире, а веки так и не поднял. – Жизни в тебе столько, что даже мне не вытравить.
– А ты… хочешь?
– Нет. Но могу. Погляди на остальных: что с ними сталось? Я приносил во дворец певчих птиц, а теперь окружен курями, что вовек не взлетят и не запоют.
Нутро взвилось, перекорежилось. Не получалось своей особенностью наслаждаться, слишком живо представилось, как следующим днем сидит перед колдуном новая девица, и уже Людмилу он обзывает курицей.
– Говорят, – процедила она, – ты покидаешь их, приручив. Где ж тут летать с подрезанными крыльями?
– Злишься, – вздохнул Черномор. – Не нужно. Я ухожу не потому, что сумел их приручить, а потому, что они приручились.
– Вздор какой…
– Нет-нет, дослушай. В каждом из нас огонь плещется: у кого – ослепительный, у кого – тусклый. Я бы хотел день за днем раздувать пламя своей избранницы и получать взамен то же, а они все… погасли и покорно приготовились во мне сгореть.
Было видно, как тяжело ему не вскочить, не открыть глаза, не подкрепить взглядом каждое слово, и все ж зачем-то Черномор продолжал лежать.
– Чего же ты ищешь? С такой девой не жизнь будет, а вечное сражение.
– Это ли не истинное счастье?
– Но я-то не хочу сражаться! – всплеснула Людмила руками.
– О, ты этого жаждешь, только научена другому. – Он рассмеялся. – И мальчишку своего выбрала чужим умом, не разглядев, что он-то как раз твой огонь своей унылой водой затушит.
– Чушь!
Людмила на ноги вскарабкалась быстро, неловко, чуть в юбке не запутавшись, к выходу подбежала и даже порог переступила, но замерла. Обернулась:
– И как много во мне огня?
– Хватит целый мир дотла спалить.
Дверь за ее спиной захлопнулась.
Так и не посмотрел Черномор ей вслед, так и не приподнялся.
Людмила отсчитала несколько шагов направо, свернула в тихий закуток, прошла еще столько же и новую дверь открыла. Семь раз.
А перед последним стянула с головы шапку.