Кристина Соль – Хроники Снежной. Книга 8. Пепел, что помнит (страница 3)

Три голоса — три человека, не имевшие возможности сговориться, — независимо друг от друга произносили вариации одного и того же образа. Она сидела неподвижно, чувствуя, как в ней одновременно происходят два разных процесса: тело Лады, привычное к разговору с духами через сон, воспринимало это как подтверждение — духи говорят одно и то же, значит, говорят правду; а голос Ирины, тот самый, что годами приучал себя не доверять единичным совпадениям, настаивал на другом объяснении, куда более земном. Совпадающий образ в разных головах — не всегда знак свыше. Иногда это знак того, что кто-то заранее и умышленно вложил его туда — во время обряда, разговора, слуха, разошедшегося по становищу так давно, что никто уже не помнит, откуда он взялся.

Она не знала пока, какое из двух объяснений верно. Но впервые с момента пробуждения у костра почувствовала нечто похожее на азарт — не радостный, а тот собранный, внимательный азарт, с которым она прежде садилась за анализ данных, только здесь вместо приборов у неё были чужие сны, а вместо цифр — образы, повторяющиеся слишком точно, чтобы быть просто совпадением.

— Сколько ещё таких, как эти трое? — спросила она.

Голуба ответила не сразу — словно прикидывала, стоит ли называть цифру вслух.

— Больше, чем хотелось бы. Меньше, чем боятся некоторые.

— Мне нужно послушать остальных.

— Услышишь, — сказала Голуба, и в её голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на облегчение, будто она давно ждала, чтобы кто-то произнёс это вслух вместо неё самой. — Только не сегодня. Сегодня тебе полагается прийти к старшим и сказать им, что дух в тебе — тот же самый, что был вчера. Не пугать род раньше времени тем, что ты видишь что-то, чего не видят они.

Она поднялась с колен, чувствуя, как влажная духота шатра липнет к коже даже снаружи, на сухом, потрескавшемся воздухе становища. Три голоса — три отдельных, не сговаривавшихся друг с другом человека — продолжали звучать у неё в голове, повторяя один и тот же образ камня, который открыл рот и напился раньше всех остальных.

Хворь, о которой она ещё вчера ничего не знала, теперь имела не имя — но форму. И форма эта, кажется, была придумана не горой.

Глава 4. Идущий по следу

К старшим она не пошла — по крайней мере, не сразу.

Голуба отстала у последнего шатра, окликнутая кем-то из соседей, и на то короткое время, что понадобилось старой ткачихе для чужого разговора, Лада — то есть теперь уже она сама, в теле Лады, — осталась одна посреди становища впервые с момента пробуждения. Идти к старшим значило снова отвечать на вопросы, для которых у неё пока не было готовых ответов. Идти к пересохшему руслу значило хотя бы попытаться увидеть беду своими глазами, а не только слышать о ней с чужих слов.

Она свернула не в ту сторону.

Тропа, ведущая прочь от становища, была вытоптана многими ногами, но давно — трава по её краям стояла плотной стеной, не примятой в последние дни, словно люди рода перестали ходить этим путём, стоило воде уйти. Подлесок вокруг был сухим настолько, что каждый шаг отдавался хрустом валежника, а не мягким шелестом травы, к которому она успела бы привыкнуть в любом менее иссушенном мире.

Обмелевшее русло, которое она уже видела издалека утром, вблизи оказалось ещё безрадостнее. То, что должно было быть быстрым, полноводным потоком — судя по ширине берегов, изрытых старым течением, — теперь превратилось в цепочку разрозненных мутных луж, соединённых сухими, растрескавшимися перемычками камня и ила. Рыжеватая плёнка на поверхности воды при ближайшем рассмотрении оказалась не просто отражением солнца — плёнка была настоящей, маслянистой, и там, где ветер морщил лужу, она расходилась медленными, неохотными разводами.

Она присела на корточки у самой кромки, разглядывая эту плёнку так пристально, будто перед ней был не ручей, а образец под линзой прибора, которого здесь, разумеется, не было и быть не могло. Что-то в составе воды изменилось — этого хватило бы одного взгляда физика, оставшегося в ней от прежних семи жизней, чтобы понять: обычная засуха не красит воду в такой оттенок.

— Жрицам не полагается трогать воду руками, если она сама не идёт к алтарю.

Голос раздался сзади, спокойный, без насмешки, но и без особой почтительности. Она обернулась. Мужчина стоял на границе тропы и подлеска — высокий, жилистый, с луком за плечом и связкой силков в руке, — и смотрел на неё не так, как смотрели этим утром люди становища: без страха, без того особого узнавания, с каким смотрят на вернувшуюся из-за грани. Он смотрел на неё, как смотрят на что-то незнакомое, требующее проверки.

— А что мне полагается? — спросила она, не вставая, продолжая разглядывать воду.

— Сидеть у огня и объяснять роду, зачем духи так долго держали тебя на той стороне, — сказал он, подходя ближе, но не настолько, чтобы это выглядело угрозой. — Вместо этого ты трогаешь дохлую воду руками, будто она может рассказать тебе больше, чем скажут духи.

— А может.

Он остановился в паре шагов, и впервые за это утро кто-то посмотрел на неё не с испугом и не с благоговением, а с чем-то похожим на любопытство — придирчивым, почти профессиональным, как смотрит человек, привыкший разбираться в следах, на непонятный отпечаток, который пока не может отнести ни к одному знакомому зверю.

— Радим, — сказал он, не то представляясь, не то просто давая ей повод обратиться к нему по имени, если она сочтёт нужным. — Слежу за родом с той стороны, откуда не приходят духи, — за тем, что можно унести домой на плече или прочитать по следу.

— И часто след говорит вернее духов?

— Чаще, чем принято признавать вслух у костра.

Она наконец поднялась, отряхнув колени, и повернулась к нему уже не как к случайному встречному, а как к человеку, чьи слова стоило запомнить дословно.

— Ярец, — сказала она. — Ему снится, что гора открыла рот и напилась раньше нас. Женщине по имени Милида снится чёрная вода внутри белого камня. Это не просто болезнь, правда?

Радим долго молчал, разглядывая её с тем же прищуром, каким, наверное, разглядывал бы незнакомый след на влажной земле — пытаясь понять, свежий он или оставлен давно, принадлежит ли зверю, которого стоит опасаться, или тому, кто просто прошёл мимо.

— Ты спрашиваешь так, будто уже знаешь ответ, — сказал он наконец. — Обычно духов не расспрашивают. Их слушают и передают роду то, что услышали, — не больше и не меньше.

— Я не привыкла верить одному голосу, если можно услышать два, — ответила она, тщательно подбирая слова так, чтобы они звучали как рассуждение жрицы о духах, а не как метод, вынесенный из семи прежних жизней. — Ярец и Милида не разговаривали друг с другом много дней. И всё равно говорят об одном и том же камне.

Что-то в его лице дрогнуло — не удивление, а нечто более осторожное, похожее на человека, который слышит вслух собственную непроговорённую мысль из чужих уст.

— Я тоже это заметил, — сказал он тише. — Только не у больных. У воды.

Он присел на корточки рядом с ней, у самой кромки лужи, и провёл пальцем по краю рыжеватой плёнки, не касаясь самой воды.

— Три года назад гора, говорят, ворочалась во сне, — сказал он, кивнув куда-то вверх по склону, туда, где русло терялось между камнями. — Меня тогда не было в становище — ушёл на дальние угодья на всю осень. Знаю только с чужих слов, что с тех пор вода иногда пахла иначе после дождей — не так, как раньше. Никто не придавал этому значения. Мало ли что бывает после того, как гора поворочается во сне.

— Кто такой старший у огня?

— Услад, — коротко ответил Радим, и в том, как он произнёс это имя — без почтения, но и без открытой неприязни, — она уловила осторожность человека, давно научившегося не говорить о старших больше, чем нужно, даже перед чужаком, вернувшимся из огня живым. — Шаман рода. Дольше меня самого стоит у этого костра.

Она промолчала, откладывая имя в тот же угол памяти, где уже лежали Голуба, Ярец, Милида — но откладывая его отдельно, с какой-то смутной, пока необъяснимой настороженностью, точно само упоминание этого человека несло в себе больше веса, чем короткая фраза Радима.

— Ты не веришь, что духи говорят через сны, — сказала она, меняя направление разговора. — Тогда во что веришь ты?

— В то, что можно проверить дважды и получить один и тот же ответ, — сказал он, поднимаясь и отряхивая ладони. — Если завтра Ярец снова заговорит про камень, а послезавтра то же самое скажет кто-то третий, кого не было в этом шатре последние дни, — тогда я поверю не в духов, а в то, что кто-то с самого начала знал больше, чем говорил роду.

Она посмотрела на него — на человека, для которого недоверие было не дерзостью, а рабочим инструментом, — и впервые с момента пробуждения у костра почувствовала не растерянность чужого тела, а что-то похожее на узнавание. Не духов. Не механики перехода. Просто — родственный склад ума, случайно нашедшийся там, где она меньше всего рассчитывала его встретить.

— Тогда, может быть, поищем этого третьего вместе, — сказала она.

Радим не ответил сразу. Он смотрел на неё ещё одно долгое мгновение — снова тем самым прищуром, каким смотрят на непрочитанный до конца след, — а потом коротко кивнул, словно это решение стоило ему меньше, чем должно было бы стоить решение довериться жрице, вернувшейся из огня другой.