Кристина Скрипникова – Не целуй меня, ушастый! Инструкция по приручению (страница 8)

Медленно вытер плевок большим пальцем, проведя по щеке, от уголка губ к скуле. Посмотрел на палец, потом на меня.

И вдруг засмеялся сухо.

— Закончила, — сказал он. — Отлично. Теперь слушай сюда.

Он схватил меня за запястья.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих костей, как кандалы, и прижали мои руки к кровати по обе стороны от головы.

Я дёрнулась — всем телом, изогнулась, пытаясь вырваться, — но бесполезно.

Сильный, гад.

Каждая мышца под мундиром была стальной, каждое движение — точным и непреклонным.

— Ложись в кровать по-хорошему, — сказал он, чеканя каждое слово. — И я дам тебе время привыкнуть. Ложись по-плохому — я свяжу тебя магией и сделаю так, что ты сама приползёшь ко мне на коленях. Выбирай.

Я смотрела в его серые глаза и чувствовала, как внутри меня всё горит.

Ненависть пульсировала в висках, желание жгло низ живота, стыд разъедал грудь изнутри — они перемешались в чудовищный коктейль, от которого кружилась голова.

— Я лучше перегрызу тебе глотку! — выплюнула я.

— Попробуй. — Он наклонился ниже. Я почувствовала его дыхание на своих губах — горячее, с мятным привкусом. — Но предупреждаю: если цапнешь, я тебе кляп в рот вставлю, и убирать буду только когда есть будешь.

Я зарычала и дёрнулась вверх, пытаясь боднуть его головой в переносицу. Но он увернулся — чуть отклонился, предугадал мое движение.

Его пальцы сжались на моих запястьях сильнее — до белой вспышки перед глазами. Я взвизгнула от боли — коротко, сдавленно, ненавидя себя за этот звук.

— Больно? — спросил он. В голосе — ни капли сочувствия. — Это ещё цветочки. Ягодки будут, когда Тьма начнёт жрать нас изнутри. Ты чувствуешь её, Аэри? Чувствуешь, как она поднимается от самой магии крови?

Я чувствовала.

Проклятие, я всё чувствовала.

Жар внизу живота разрастался с каждой секундой.

Я хочу впиться губами в его губы. Ощущать его вкус на своем языке. Хочу чувствовать его тяжесть на себе.

— Ненавижу, — прошептала я со стоном.

Он смотрел на меня долгую, тягучую секунду.

— Знаю. — Он отпустил мои запястья, выпрямился, отступил на шаг. Я почувствовала, как воздух снова наполнил лёгкие, как свобода на миг коснулась кожи. — Но это не имеет значения. Тьма не ждёт.

Он отошёл к двери.

Я не двигалась.

Лежала на кровати, раскинув руки в стороны, глядя в балдахин над головой. Тяжело дышала — грудь вздымалась и опадала, как после долгой гонки. Платье задралось почти до колен. Чулки были в дырах и пятнах крови.

Я чувствовала себя вывалянной в грязи тряпичной куклой, которую сначала изжевали, а потом выплюнули.

— Сегодня ты останешься одна, — сказал он у двери. Голос его звучал глухо, будто он говорил в стену. — Я буду в соседней комнате. Приди в себя. А завтра мы поговорим.

— Я не буду с тобой говорить, — прохрипела я, не поворачивая головы. — Я буду тебя убивать.

— Тогда завтра и начнёшь. — Он взялся за дверную ручку. Металл звякнул. — Дверь я запру снаружи. Не для того, чтобы держать тебя в заточении. А чтобы ты не наделала глупостей. Вокруг замка тени. И они хотят твоей смерти.

— А ты? — спросила я, все так же глядя в потолок. — Чего хочешь ты?

Тишина повисла в комнате, как плотная завеса.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказал он тихо. — И это самое поганое, что может случиться с таким, как я.

Я замерла, но бровью не повела.

Дверь закрылась.

Щёлкнул замок — коротко.

Я осталась одна.

Жар схлынул — резко, как волна, откатывающая от берега.

Магия отступила.

Он унёс с собой ту лихорадочную пульсацию, что сводила с ума.

Я почувствовала, как мокро между ног — липко, унизительно, ясно давая понять, на что оно реагировало.

Болят содранные колени — кожа горела огнём, к платью прилипли нитки и пыль. Саднит разбитые костяшки — каждая ссадина пульсировала в такт ударам сердца.

Как стыдно. До омерзения.

Я возбудилась, пока лежала под ним, ненавидя его, готовая убить, и моё тело... оно текло.

Я свернулась калачиком на кровати — подтянула колени к груди, обхватила себя руками. Платье натянулось, затрещало по швам, но я не обратила внимания. Уткнулась лицом в подушку, которое пахнет лавандой, свежим бельём, и, кажется, его запахом.

Я зарылась носом в подушку, вдохнула глубоко и зарыдала в голос. Зло. Громко.

Слёзы текли по щекам, капали на подушку, смешивались с соплями и слюной.

Как же я ненавижу его, но и одновременно хочу его прикосновений. И не знаю, где магия, и где заканчивается моя воля.

— Элариан, прости меня, — прошептала я в пустоту. — Я не хотела. Я не выбирала этого. Но моё тело выбрало за меня. И теперь я даже не знаю, смогу ли я смотреть тебе в глаза, когда мы встретимся в загробном мире.

Глава 6

После торжества, и после ночи, которую я должна была провести с супругом, — но провела одна, свернувшись клубком на кровати, — Кэлеан отвёз меня в свой замок.

Мы ехали молча. В карете было тесно и душно.

Я смотрела в окно, он смотрел вперёд. Между нами висела тишина — тяжёлое напряжение. Магия крови пульсировала в такт стуку колёс по мостовой, и каждый толчок отдавался у меня между ног.

Наконец въехали в ворота.

Замок Кэлеана был тёмным, острым, вросшим в скалу — не то что светлый родительский дом.

Стены из чёрного камня, узкие бойницы, башни, уходящие в серое небо.

Красиво. Мрачно. Как тюрьма.

Первые три дня в его замке были похожи на ад, где тебя не бьют, но жарят на медленном огне.

Кэлеан делал вид, что меня не существует. А я делала вид, что меня это устраивает.

Мы сталкивались в коридорах — он проходил мимо с бумагами в руках, я шла в сад. Расходились, не проронив ни слова, но магия крови выла внутри меня так, что хотелось биться головой об стену.

Он запирался в своём кабинете с утра до ночи. Я знала это, потому что несколько раз подходила к двери — просто постоять, прикоснуться пальцами к дереву, почувствовать его присутствие.

Внутри что-то щёлкало, тянулось, требовало открыть дверь, войти, броситься ему на шею, вцепиться губами.

Но я не входила. Стояла, прижавшись лбом к холодному дереву, и считала до ста.

А потом уходила.

Ко мне приходили служанки с завтраком, обедом и ужином. Молчаливые, с опущенными глазами, они ставили подносы на стол и исчезали, будто боялись заразиться моим безумием.