Кристина Скрипникова – Моя истинная ненависть (страница 2)

Твою мать. Я влипла.

Он лизнул.

Шершавый, горячий язык прошёлся по ложбинке у ключицы, захватывая соль и запах — мой собственный страх и ярость. Я вздрогнула всем телом, будто меня ударило током. Предательское тело отозвалось мурашками, волоски встали дыбом, кожа покрылась гусиной — и я возненавидела себя за это.

Сука.

Дрянь.

Ты не течка, ты драться должна, а не плавиться под ним.

Рванулась — резко, дико, вкладывая весь остаток силы. Ударила коленом в пах, целясь точно, со звериной меткостью. Он охнул — глухо, с присвистом — и ослабил хватку ровно на секунду.

Мне хватило.

Я отскочила, приземлилась в снег на четвереньки, рванула в сторону — и застыла. В глазах у него вспыхнуло такое, от чего у меня внутри всё рухнуло в пропасть, провалилось куда-то в ледяную черноту.

Звериное. Жадное. Беспощадное.

Не боль. Не злость. Азарт охотника, который увидел, что дичь умеет давать сдачи. И от этого охота стала только интереснее.

— Ах ты ж сука, — он рассмеялся.

Смех — низкий, раскатистый, вибрирующий в груди. Он потирал ушибленное место, но в глазах горел тот самый голод, от которого у меня поджилки затряслись. Не зло, нет. С каким-то диким предвкушением, как перед самым вкусным куском.

— Огонь. Уважаю.

He уважай, твою мать, бойся!

Заорала мысль в голове.

Беги, дура, беги, пока он смеётся!

Но ноги будто приросли к снегу.

Он двинулся на меня снова — медленно, плавно, текуче, как зверь, который уже знает исход схватки. И я поняла: не убегу. Не от него. Он быстрее, сильнее, свежее — а я трачу последние силы на пустую браваду, на гордость, которая сожрёт меня быстрее, чем его зубы.

Но я не лягу под ним. Я не дамся.

Последний рефлекторный оскал загнанной в угол волчицы.

Я бросилась на него сама. Вцепилась зубами в плечо, прокусила до крови — солёной, горячей, она брызнула мне в рот, и я вцепилась ещё крепче, с наслаждением, пытаясь рвать, грызть, крушить.

Он взревел — не от боли, от ярости, — и в ответ сжал меня так, что хрустнули рёбра. Кость отозвалась тупой болью, воздух выбило из лёгких.

Повалил в снег. Тяжело, глухо, всей тушей. Иней брызнул в лицо, снег набился в рот и нос, холод обжёг кожу. Он накрыл меня сверху, прижал бёдрами мои дрыгающиеся ноги, вжал в землю, лишая возможности дышать. Я билась под ним, как птица в силках — крылья трепыхаются, а хищник уже сомкнул челюсти.

— Ты моя. Поняла? — шептал он мне в самое ухо, горячий, тяжёлый, невыносимо близкий. Его дыхание обжигало ледяную кожу. — Ты пришла на мою землю, вдохнула мой воздух, и теперь ты моя. Будешь брыкаться — сломаю. Будешь кусаться — перегрызу. Но не отпущу. Никогда.

Каждое слово вбивалось молотом в затылок. Висок, залитый его слюной и моей кровью, пульсировал. Сломает — не пустое слово. Он хочет. Может. Сделает.

— Пошёл на хуй, — выплюнула я сквозь зубы.

Снег таял на языке. Горло саднило от рыка.

— Уже, — усмехнулся он.

И я почувствовала. Сквозь тонкую ткань моих штанов — горячее, твёрдое, упрямое. Член упирался мне в живот, пульсируя даже через одежду, и я с ужасом поняла: он возбуждён. Не злость, не желание наказать — он хочет меня, и это желание диктует каждое его движение.

— Но сначала я заявлю на тебя права.

Голос низкий, спокойный, с придыханием. Словно он уже предвкушает, как будет это делать.

Твою мать.

Рвись.

Дерись.

Кусайся.

Умри, но не дайся ему. Но тело вдруг стало чужим. Усталым. А сила, что вела меня последние дни, утекала в снег вместе с кровью из прокушенной губы.

Глава 2

Он впился в мои губы. Грубо, жадно, раздирая их до крови. Я застонала — от боли, от неожиданности, от того гадкого, горячего удовольствия, которое вспыхнуло где-то внизу живота, предательское и липкое. Нет. Нет, нет, нет. Это не наслаждение — это паника. Это тело тупит, потому что мозг сдался.

Я попыталась укусить его язык — вложила в челюсть всю оставшуюся злость. Он лишь зарычал, и этот рык прошёл сквозь меня вибрацией, отозвался в костях.

Он углубил поцелуй, вжимая меня в снег всем телом, и я проваливалась — в него, в его запах, в жар, которым от него несло, как от печи.

Шестёрки вокруг завыли. Где-то на периферии сознания я слышала их голоса — подбадривали? Смеялись? Стояли на ушах от предвкушения зрелища?

Мне было плевать. Я тонула в нём, в его руке, которая уже залезла под мою куртку, сжимая грудь, давя на сосок большим пальцем до искр из глаз. Ладонь его горячая, шершавая.

Отпусти. Отпусти меня, тварь. Мысленно простонала я.

Свободная рука нашла солнечное сплетение — я ударила, вложив весь вес, замах, агонию.

Он выдохнул — воздух выбило, но не полностью, — и оторвался от моего рта. Мутные глаза, зрачки расширены, в глазах — похоть и гнев, замешанные в равных пропорциях. Губы блестят от моей крови.

Я смотрела на него снизу вверх, лёжа в снегу, чувствуя, как холод пробирается под одежду, а его тяжесть давит на грудь.

— Ты пожалеешь, — сказала я. Голос сел до хрипа. — Я не подчинюсь тебе, никогда. Я тебя уничтожу.

Слова вылетали сами, без моего разрешения. Я знала, что это пустая бравада — слишком слабая, голодная, разбитая. Но если я замолчу, не буду огрызаться — я сломаюсь. А этого я не могла себе позволить.

— Посмотрим, — усмехнулся он.

И вдруг — рывок.

Он подхватил меня на руки, как свою законную добычу.

Мои ноги болтались в воздухе, я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он сжал меня ещё крепче, до боли в рёбрах.

— Как тебя зовут, дикая?

Его голос стал низким, почти ласковым, будто ни чего, не произошло, до этого.

— Айла, — выдохнула я, хватая ртом морозный воздух. — И я запомню твоё лицо, когда буду отрывать тебе башку.

Он улыбнулся. Медленно. Обнажая клыки — белые, длинные, острые. Улыбка хищника, который слышит от мышки, что она его загрызёт.

— Грейсон, — сказал он. — Запоминай. Это имя твоего истинного. И твоей погибели — если будешь упрямиться слишком долго.

Истинный. Твою мать, только не это. Только не он.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Я хотела рассмеяться ему в лицо, сказать, что я скорее сдохну, чем признаю его своим. Но слова застряли в горле, потому что где-то глубоко, на уровне инстинктов, я знала, он не лжёт.

Этот ублюдошный альфа от куда то выудил веревку и накинул на мои запястья.

— Это чтобы меньше брыкалась, — пояснил он спокойно.

Я дернула рукой — резко, со всей силы, пытаясь вырваться из захвата. Бесполезно. Его хватка была железной, его ладони огромные сомкнулись вокруг моих запястий, как тиски, сдавив кости. Я чуть не присела от боли, но губу закусила так, что почувствовала вкус крови на языке.

Тварь, я тебе этого не прощу.