Кристина Скрипникова – Курьер для Джина (страница 4)

— Последний шанс! — орёт за дверью.

Я протягиваю руку к ящику. Он горячий. Музыка бьёт в виски. Пальцы нащупывают защёлку.

В этот момент — БА-БАХ! — дверь срывается с петель и с грохотом бьётся об стену. В проёме — силуэты двух здоровенных мужиков.

— Не смей открывать! — орёт один из них, и в его голосе уже не злость, а чистейший ужас.

Но мои пальцы уже щёлкнули по замочку. Мне уже всё равно. Крышка откидывается сама, будто её изнутри вытолкнули.

И из ящика хлещет, клубится, валит густой дым. Не просто дым — он чёрный, как смоль, зелёный, как яд, красный, как свежая кровь, и жёлтый, как сера. Он не пахнет ничем и не душит, но он абсолютно непрозрачный. Я в полуметре от ящика — и уже не вижу своих рук.

Мужики в дверях заорали. Не крикнули — именно заорали, дико, по-звериному, от жуткого, леденящего душу страха. В их воплях слышалась агония.

Я прижалась к полу плашмя, вжалась в него, руки — над головой, глаза зажмурены так, что искры из-под век посыпались. Вокруг — кромешный хаос. Тот странный дым обволакивал всё, но звуки он не глушил.

Слышу, как тяжёлые тела с глухим стуком шлёпаются на пол.

Одно.

Второе.

Будто мешки с мясом бросают. Потом ещё один удар — это, кажется, кто-то упал уже в комнате, рядом.

Тишина.

Только эта проклятая восточная музыка всё играет из ящика, но теперь она звучит торжествующе и зловеще.

Лежу, не дышу.

Сердце колотится так, что вот-вот грудную клетку разорвёт.

Дым начинает потихоньку рассеиваться, таять в воздухе, будто его и не было. Свет из-под кровати погас. Музыка стихла.

Тишина.

Мёртвая, густая тишина.

И в этой мёртвой тишине — новый звук.

Тук.

Тук.

Тук.

Ровные, плавные шаги по полу. Не спеша, будто кто-то невысокий, но очень уверенный в себе, вышагивает по комнате.

Ищет.

Я замираю, перестаю дышать.

Надо вставать.

Надо бежать! Пока этот… кто бы это ни был… не наступил на меня.

Резко упираюсь ладонями в пол, пытаюсь подняться в позу кошки, чтобы рвануть к двери. Но не успеваю даже колени подтянуть.

Что-то огромное, невидимое в остатках дыма, хватает меня за бок и с силой швыряет на спину. Воздух вышибает из лёгких. Я лежу, оглушённая, а над мной нависает… мужик.

Странной, нездешней красоты мужик. Волосы цвета сирени, заплетённые в десяток тонких, идеальных кос, падают ему на плечи. Глаза — без зрачков, они просто светятся холодным, жидким серебром. Лицо прекрасное и страшное одновременно, а сейчас оно искажено явным недовольством.

Он пригвоздил меня к полу всем своим телом. Оно полуголое, накачанное, горячее, как раскалённый камень. Одной рукой он легко схватил мои два запястья и завёл их мне за голову, придавив к паркету. Его ноги прижали мои, лишив всякой возможности дрыгаться.

— Ах ты, тварь! Отпусти! Сука! — вырывается из меня, я пытаюсь вывернуться, но это как пытаться сдвинуть бетонную плиту.

Серебряные глаза без выражения смотрят на меня. Он наклоняется чуть ближе. Голос у него низкий, бархатный, и звучит он прямо у меня в голове, будто мимо ушей.

— Успокойся, песчинка. Трепыхаться бесполезно. Меня зовут Кайлаш. И я — джинн. А ты только что выпустила меня из той тесной консервной банки.

Мозг, оглушённый адреналином, страхом и падением, отказывается принимать эту информацию.

Джинн?

Серьёзно?

— Ой, всё, — выдыхаю я, перестаю дёргаться и смотрю прямо в эти его серебряные провалы. Голос у меня хриплый, но пропитанный такой злостью и сарказмом, что хоть ложкой ешь. — Джинн. Ну конечно. А я тут принцесса Бурундия. Отпусти, клоун, а то в психушку загремишь со своими космами сиреневыми. Тебе что, в цирке место не дали, вот по номерам пугаешь?

Он даже бровью не повёл. Только серебро в его глазах будто заклубилось, как ртуть.

— Твоё невежество столь же безгранично, сколь и раздражает, — его голос-мысль звучит ровно, но в нём появилась опасная прожилка холодка. — Ты думаешь, те двое, что пришли за тобой, просто так на пол попадали? От страха? Они увидели то, чего видеть не должны были. И их разумы не выдержали соприкосновения с реальностью, в которой я существую.

Он слегка ослабляет хватку, позволяя мне перевести дух, но не отпускает.

— А теперь, песчинка, у нас с тобой договор. Ты освободила меня. По правилам — я обязан исполнить три твоих желания. — Он произносит это без всякого энтузиазма, как приговор. — Так что давай, загадывай. И постарайся формулировать чётко. Я не люблю двусмысленностей.

Глава 4

— Я тебя не вызывала! — выдыхаю я ему в лицо, пытаясь вырвать руки. — Никаких «сим-салабим» или «абракадабра» я не говорила! Я просто щёлкнула замочек! Отвали от меня, больной ублюдок!

Кайлаш хмурится. Его прекрасное лицо выражает искреннее непонимание.

— Что ещё за… «абра-кадабра»? — он коверкает слово, произнося его с отвращением, будто это какая-то гадость. — Это не имеет значения. Законы Освобождения работают иначе. Ты открыла сосуд — ты и есть призыватель. Воля случая, судьба, карма — называй как хочешь. Факт остаётся фактом.

Он наконец-то отпускает мои запястья и медленно поднимается, освобождая мои ноги. Стоит надомной, огромный и светящийся в полутьме, скрестив руки на груди.

Я мгновенно откатываюсь от него по полу, спина больно упирается в ножку кровати. Собираюсь вскочить и рвануть к разбитой двери.

— Бежать — бессмысленно. Догоню. — Говорит его голос у меня в голове, и в нём слышится предупреждение. — И тогда, — он делает крошечную паузу, и серебро в его глазах вспыхивает ярче, — будет очень больно. Не та боль, к которой привыкли твои хрупкие кости. Та, от которой сходят с ума. Так что сиди. И думай над желаниями. У тебя есть время до рассвета.

— И не собиралась, — бурчу себе под нос, но вся скукоживаюсь на полу, подтягиваю колени к груди.

Спорить с этой полуголой горой мышц и магии — себе дороже. Пусть ходит.

А он и ходит. По разгромленному номеру, как по своему будуару. Всё трогает: пульт от телевизора пощёлкал, штору потрогал, в зеркале на себя посмотрел — и, кажется, остался доволен. Как дитё малое, любопытное. Только дитё это двухметровое и с трупами за кроватью.

Мысль о трупах заставляет меня ёкнуть.

Вот же ж гадство.

Придет полиция, увидят это месиво — и кто, по-ихнему, виноват?

Я. Одна в номере с двумя покойниками. Меня и посадят.

А папа… Ой, лучше не думать.

— Эй, ты! Джин! — вырывается у меня.

Кайлаш замирает у мини-бара, медленно разворачивается.

Голову набок склоняет.

Смотрит так, будто я не человек, а редкая жучка под стеклом.

— Меня зовут Кайлаш, — поправляет он меня, и голос его звучит уже не в голове, а в ушах. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Называй меня по имени.

— Да мне на срать, как тебя зовут! — огрызаюсь, страх потихоньку переходит в истеричную злость. — Из-за тебя тут два трупа валяются! Сейчас полиция нагрянет, меня посадят, а мне это на фиг не упало!

Его серебряные глаза вдруг загораются странным, хищным блеском. На идеальных губах появляется лёгкая улыбка — недобрая, блаженная, как у кота, который только что поймал мышь.