И не отводя лица
Милую сестру бранила,
Целовала без конца.
И глотала, и глотала
Свой позор и свой упрёк,
Фруктов гадкие ошмётки
Слизывая с милых щёк.
Вкус знакомый примечала,
Будто снова сок пила.
Будто, жизнь начав сначала,
Снова на пиру была.
Только сок сейчас был горький.
Жёг он, как змеи укус.
Горче травяной настойки
Он казался, – этот вкус.
Миг – и девушка забылась…
Стыд, смущение – долой!
Тело колотилось, билось,
Будто в лихорадке злой.
Волосы лицо накрыли,
Точно всполохи огня,
Птичьи встрёпанные крылья,
Грива дикого коня.
Мысль зажглась полоской света,
Поражая новизной:
«Неужели горечь эта —
Власть имела надо мной?»
Наземь пала, точно ливень
Долгожданный, проливной
Или молодая липа, —
С корнем вырвана грозой.
Всё плохое отпустило, —
Не тревожило, не жгло.
Прошлое теряло силу,
Будущее не пришло.
Словно стала после бури
Дней земная круговерть…
Что же суждено Лауре:
Жизнь иная? Или смерть?..
Жизнь. Не смерть же, в самом деле!
Лиззи у её постели
Не сомкнула глаз.
Пить ей в кружке подавала,
Ноги пледом укрывала…
И в рассветный час,
Лишь жнецы на поле встали,
А синички залетали
В синей вышине,
С ласковым пастушьим свистом,
С первым лучиком искристым,
Пляшущим в окне,
Как цветок в начале мая,
Златокудрая, прямая, —
Лаура поднялась.
Улыбнулась, как когда-то,
Свету утреннему рада,
Став здоровой враз.
Пять… семь… десять лет промчалось.
С милым другом обвенчалась
Каждая сестра…
И детишек народила…
Дни в заботах проводила, —
Ласкова, добра.
В праздники, собравшись вместе,
Семьи распевали песни,
