И произнёс несмело:
«Прими моих овечек в дар
И двух ягнят к тому же.
С любовью их тебе отдам,
Да и себя как мужа.
Я бы хотел и сотню лет
Прожить с тобою вместе.
Тебя я знаю: о тебе
Мне рассказала песня».
Сердечко дрогнуло у Мэй,
Нашлось в решенье умном:
«Пусть светит всем, как солнце, Энн,
Я буду светом лунным,
Особенно для пастуха,
Ведь он влюблён, и шибко —
(При этой мысли губы Мэй
Чуть тронула улыбка), —
Мы всё привыкли с малых лет
Делить с сестрёнкой Кэт.
И коль она ответит „да“,
Я не отвечу „нет“».
Спросил рыбак,
Спросил пастух:
«Каков же твой ответ?»
«Да», – объявила Кэт.
Мэй не сказала «нет».
А что же Энн?
Она одна
Нисколько не скучала:
То вышивала у окна,
То пела, то молчала.
И осознала, что сестёр
Не видела весь день,
Заметив, как же велика
Под вечер стала тень.
И тут тревожно стало ей…
Прошла, волнуясь, к лугу,
Под трель, которой соловей
Приманивал подругу.
На миг заслушалась она,
Вздохнула поневоле,
Прекрасна, как сама луна, —
Величественна и бледна, —
В блестящем ореоле.
Потом к калитке подошла
И час, наверно, кряду
Вверх по холмам, вниз по холмам
Сестриц искала взглядом.
И так светился этот взгляд
И так сияли очи,
Как будто тысячи гирлянд
Зажглись во мраке ночи.
А песня соловья меж тем
Всё жалобней звучала…
Заканчивал он трель свою —
И начинал сначала.
Без устали на майский луг
Он звал и звал кого-то…
И Энн в ответ на песню вдруг
Взяла такую ноту,
Какая даже и во сне
Сестрицам не приснится,
Какую даже по весне
Взять невозможно птице.
Так и случилось всё, ей-ей,
