Кристина Пизанская – Книга о Граде женском (страница 43)

CIV. О влюбленной Медее

— Медея, дочь царя Колхиды и обладательница обширных знаний, полюбила Ясона сильнейшей любовью[309]. Этот Ясон, греческий благородный юноша и доблестный воин, услышал, что в Колхиде, стране, где правил отец Медеи, жил волшебный золотой овен. Его охраняли волшебные чары и, согласно пророчеству, никто не мог бы заполучить это руно кроме избранного благородного воина. Узнав об этом, Ясон, желавший упрочить свою славу, отправился в Колхиду с товарищами, чтобы испытать себя в этом предприятии. Когда он прибыл туда, царь сказал, что получить руно невозможно ни силой оружия, ни доблестью мужа, поскольку оно заколдовано, и многие воины, пытавшиеся это сделать, погибли, не добившись его. Он также с сожалением заметил, что Ясон, видимо, тоже быстро потеряет свою жизнь. Ясон сказал, что не отступится от дела даже под страхом смерти, раз уж затеял его. Дочь царя Медея, увидев красоту Ясона и услышав о его славе, подумала, что он для нее пара и никого более достойного ее любви нет. Она захотела спасти его от смерти, для этого долго и вволю беседовала с ним, снабдила его чарами и волшебными средствами, которых знала очень много. Медея научила его, какими путями можно заполучить золотое руно. Ясон же обещал взять ее в жены, и не жениться ни на какой другой женщине, клялся в верной и вечной любви. Но он солгал и не сдержал этой клятвы, так как, добившись того, что ему было нужно, оставил Медею ради другой. Она же скорее дала бы себя растерзать, чем поступила бы подобным образом. Медея впала в отчаяние, и ее сердце никогда больше не радовалось.

CV. О Фисбе

— Овидий, как ты знаешь, рассказывает в своей книге «Метаморфоз»[310], что в городе Вавилоне жили два богатых и знатных человека, которые были настолько близкими соседями, что их дворцы примыкали друг к другу. У них были дети, прекрасные и воспитанные, у одного — сын по имени Пирам, у другого — дочь, которую звали Фисба. Они, еще бесхитростными детьми, когда им было по семь лет, полюбили друг друга так сильно, что не могли жить друг без друга. Им не терпелось встать пораньше, чтобы пойти играть и там увидеться, и они с неохотой уходили на обед каждый в свой дом, и во всех играх можно было увидеть, как они играют вместе. Так продолжалось долго, они уже подросли. Вместе с возрастом увеличивалось и пламя любви в их сердцах. Оттого, что все время они были вместе, родилось подозрение, о котором сказали матери Фисбы. Она заперла дочь в ее покоях и в гневе обещала хранить ее от домогательств Пирама. Это заключение Фисбы так опечалило молодых людей, что они стали плакать и жаловаться, и очень горевали, что не могут больше видеться. Долго длились их страдания, но взаимная их любовь не уменьшалась, а наоборот, хоть они и не виделись. Чем больше проходило лет, тем больше они любили друг друга, вот они уже достигли пятнадцатилетия. Однажды, случай распорядился так: Фисба, ни о чем другом и не помышлявшая, сидела, заплаканная, одна в своей комнате и смотрела на стену, которая разделяла их дворцы. Она сказала жалобно: «Эх, твердая каменная стена, разлучающая меня с моим другом, если бы в тебе была хоть какая-нибудь жалость, ты бы раскололась, чтобы я могла увидеть того, кого я так желаю видеть». Как только она произнесла эти слова, то увидела в одном уголке стены трещину, через которую лился свет с другой стороны. Она поспешила к трещине и пряжкой своего пояса, ведь не было у нее другого инструмента, расширила отверстие так, чтобы просунуть пряжку на другую сторону, и чтобы ее заметил Пирам. Так и получилось, и влюбленные стали часто встречаться у этой щели, разговаривать и оплакивать свое жалкое положение. В конце концов, движимые великой любовью, они сговорились бежать от своих родителей, ночью, тайком, и встретиться за городом у источника под белой стеной, там, где в детстве они очень часто играли вместе. Поскольку любовь Фисбы была сильнее, она явилась к источнику первой. Пока она ожидала своего друга, к источнику пришел лев. Испугавшись его рыка, Фисба спряталась поблизости в кустах. В спешке она обронила свое покрывало. Оно осталось лежать возле источника, и лев отрыгнул рядом с ним внутренности зверя, которого он до этого сожрал. Пирам пришел до того, как Фисба осмелилась выйти из своего укрытия. При свете луны он увидел покрывало Фисбы и внутренности зверя и подумал, что его подруга погибла. От горя он выхватил меч и немедленно убил себя. Он уже умирал, когда пришла Фисба и по покрывалу, которое он прижал к груди, поняла причину этого злосчастья. Горе ее было так велико, что она не захотела жить. Когда она увидела, что ее друг испустил дух, то она горько оплакивала его и заколола себя этим же мечом.

CVI. О Геро

— Благородная девушка Геро любила Леандра[311] не меньше, чем Фисба Пирама. Леандр, ради сохранения ее чести, предпочитал сам подвергаться большой опасности, чтобы любовь их осталась тайной. Вместо того, чтобы открыто на глазах у всех посещать свою возлюбленную, он приобрел привычку подниматься среди ночи с постели, чтобы никто не увидел, и в одиночестве идти к морскому заливу под названием Геллеспонт. Он переплывал залив и добирался до замка под названием Абидос на другой стороне залива, где Геро ждала его у окна. Длинными зимними ночами она держала у окна зажженный факел, чтобы он указывал Леандру направление. Многие годы влюбленные продолжали так встречаться, пока Фортуна не позавидовала их радости и не пожелала лишить их ее. Однажды зимой случилось так, что поднялась опасная буря, вздыбившая тяжелое море, и эта буря длилась много дней, не прекращаясь. Желание влюбленных увидеть друг друга становилось невыносимым, и они очень горевали, что так долго не утихает ветер и непогода. В конце концов, великое желание погнало Леандра — видя в окне факел, который держала Геро, он подумал, что так она его зовет и что будет малодушием, если он откажется, какой бы опасности он ни подвергался. Увы! Несчастная боялась за него и охотно запретила бы ему подвергаться такой опасности, но факел держала на всякий случай, если вдруг он отправится в путь. Злая судьба устроила так, что Леандр, отплыв от берега, не смог бороться с морскими волнами, они отнесли его далеко, и он утонул. Бедная Геро, которой сердце подсказало, что случилось, не переставала плакать. Когда забрезжил рассвет, она, не спав и не отдыхав всю ночь, снова подошла к окну, где пробыла всю ночь. Когда она увидела тело своего возлюбленного в волнах, не желая жить без него, она бросилась в море и обняла его тело. Так она погибла от того, что слишком сильно любила.

CVII. О Гисмонде, дочери принца Салернского

— Боккаччо рассказывает в своей «Книге Ста новелл»[312] о принце Салернском по имени Танкред. У него была очень красивая и воспитанная дочь, мудрая и куртуазная. Звали ее Гисмонда. Отец очень сильно ее любил и не мог долго находиться в разлуке с ней. Поскольку все его торопили и настаивали на том, что ее надо выдать замуж, он с большим трудом на это согласился. Тогда ее отдали в жены графу Капуанскому, но она побыла в замужестве мало, поскольку граф умер, и отец забрал ее к себе, решив, что больше не будет отдавать ее замуж. Девушка была отрадой отца на склоне его лет, но знала, что красива и ее молодость расцветает. Полагаю, ее не очень радовало то, что она так растрачивает молодость без мужа, но воле отца перечить не осмеливалась. Гисмонда часто бывала на приемах вместе с отцом и приглядела среди придворных молодых людей дворянина, который более всех других (а вокруг было много рыцарей и благородных мужей) показался ей красивым, куртуазным и во всех отношениях достойным ее любви. Говоря коротко, очарованная его манерами Гисмонда решила скрасить свою молодость весельем и утолить пыл своей чувственности в утехах с этим юношей. Однако перед тем как открыть ему свои чувства, она долго изучала, сидя за одним столом с ним, нравы и манеры молодого человека, которого звали Гвискардо. Чем больше она обращала на него свое внимание, тем более идеальным казался он ей во всем. Поразмыслив достаточно, она пригласила его к себе и сказала ему так: «Гвискардо, друг мой, доверие, которое я питаю к вашей доброте, порядочности и благородству, побуждает и позволяет мне открыть вам некоторые секреты, которые касаются меня и которые я не открыла бы никому другому. Но прежде, чем довериться вам, я хотела бы, чтобы вы поклялись, что никогда и никому вы их не откроете и не передадите». Гвискардо ответил: «Моя госпожа, не сомневайтесь, никогда никому я не передам то, что вы мне скажете, клянусь моей порядочностью». Тогда Гисмонда сказала ему: «Гвискардо, я хочу, чтобы ты знал, что моя радость заключается в том, что я люблю и хочу любить одного дворянина. Так как я не могу свободно поговорить с ним, и у меня нет человека, через которого я могла бы передать то, что я хочу, то прошу тебя стать посланником нашей любви. Но смотри, Гвискардо, я тебе доверяю больше всех, в твоих руках моя честь, она тебе доверена». Тогда Гвискардо встал на колени и сказал: «Моя госпожа, я хорошо знаю, что в вас столько благоразумия и порядочности, что вы никогда не захотели бы совершить что-то недостойное. Я благодарю вас смиренно за то, что вы доверяете мне более, чем кому-либо другому и изволите открыть секрет ваших помыслов. Вы можете приказывать мне, драгоценнейшая госпожа, все, что послужит вашему удовольствию. Без тени сомнения, я душой и телом готов слушаться ваших добрых приказов и прилагать все силы к их исполнению. Вместе с тем я готов скромно служить тому, кто имеет счастье быть любимым дамой столь редких качеств, как вы, поскольку, по правде говоря, он предмет высокой и благородной любви». Когда Гисмонда, желавшая его испытать, услышала такие мудрые речи, то взяла его за руку и сказала: «Но, Гвискардо, знаешь ли ты, что ты и есть тот, кого я избрала своим единственным другом и с которым хочу я познать всю радость, ведь мне кажется, что благородство твоих намерений и добропорядочность, которой ты исполнен, делают тебя достойным принять такую высокую любовь?» Юноша очень обрадовался этому и смиренно ее благодарил. Говоря кратко, их отношения продолжались долго до того, как кто-либо о них узнал. Но Фортуна, завистливая к их утехам, не пожелала дольше терпеть радости двух влюбленных и обернула их счастье в горькую печаль, и сделала это самым необычным образом. Одним летним днем Гисмонда прогуливалась в саду со своими подругами. В то время ее отец, который радовался только, когда находился рядом с нею, зашел в ее в спальню, чтобы поговорить с нею и развеяться, но увидел, что ставни закрыты, гардины над кроватью опущены и никого нет. Он подумал, что она спит и не захотел ее будить, прилег на диван и сам уснул крепким сном. Гисмонда, нагулявшись в саду, пришла к себе в спальню и легла на кровать, будто бы собравшись спать. Всех служанок она отправила из покоев и приказала им закрыть дверь, а ее отца ни она, ни служанки не заметили. Когда она осталась одна, то встала с кровати и пошла за Гвискардо, который был закрыт в одной из гардеробных, и привела его в спальню. Когда влюбленные, думая, что они одни, стали беседовать за занавесками кровати, принц проснулся и понял, что его дочь находится с мужчиной. Он так расстроился, что хотел броситься на этого мужчину, но с трудом смог сохранить благоразумие и не подвергнуть опасности репутацию дочери. Поэтому он взял себя в руки и рассмотрел, кто же это такой. После этого он вышел из спальни так, что они не услышали. Влюбленные побыли вместе какое-то время, а потом Гвискардо ушел. Но принц, приказавший следить за ним, сказал схватить его и посадить в темницу. Затем он пошел к дочери и наедине с ней в ее спальне, с глазами полными слез и печалью в лице, стал говорить ей так: «Гисмонда, я думал, что моя дочь среди женщин самая красивая, целомудренная, мудрая, и я тем более удручен и разгневан, потому что никогда не смог бы подумать обратное. Ведь если бы я не увидел собственными глазами, никто не смог бы заставить меня поверить, что ты можешь воспылать любовью к мужчине, не будучи за ним замужем. Но теперь я уверен, что это случилось, и печаль будет мучением всей моей старости и тех немногих дней, которые мне осталось прожить. Мой гнев усиливается еще и потому, что я считал, будто твои вкусы должны соответствовать тому кругу, в котором ты родилась, а я вижу обратное. Ты избрала наихудшего из моих приближенных, а ведь для подобных целей ты могла выбрать намного более достойного из множества тех, кто бывает при моем дворе, и не соблазняться Гвискардо, которого я заставлю дорого заплатить за мою печаль по его милости. Знай, что я прикажу казнить его и то же самое сделал бы с тобой, если бы только мог вырвать из своего сердца безумную любовь, которую питаю к тебе, намного бóльшую, чем какой-либо другой отец питал бы по отношению к своей дочери, только это меня останавливает».