Кристина Миляева – Три зубастых герани для мадам Розмен (страница 10)

— Я планирую сделать ремонт, — сказала я баронессе. — Надеюсь, это вас не обеспокоит.

— Делай что хочешь, — вздохнула она. — Мне всё равно. Только, если можно, комнату на втором этаже, угловую, оставь мне. Там стоит моё трюмо. Я люблю в него смотреться. Призракам тоже хочется быть красивыми.

— Договорились, — кивнула я.

Мы распрощались. Я спустилась вниз, дрожащая, но с чувством странного удовлетворения. Мой дом. Мои призраки. Моя герань. Моя жизнь.

Следующие дни прошли в бешеной активности. Сначала нужно было застеклить окна — хотя бы часть, чтобы не замёрзнуть. Я наняла местного стекольщика, который, узнав адрес, долго мялся, но цена его убедила. Потом — прочистить дымоходы и затопить камины. Печник, старый ворчливый дед, работал молча, только иногда косился по сторонам и что-то бормотал себе под нос.

Я сама, засучив рукава, мыла полы, вытирала пыль, скребла плиту на кухне. Руки мои, не привыкшие к такой работе, покрылись мозолями и ссадинами, но в этом была какая-то первобытная радость. Я строила свой дом. Своими руками. Без помощи слуг, родственников и женихов.

Герань я поставила на кухонном подоконнике — самом светлом месте. Они быстро освоились. Тот, что с мёдом, тянулся к солнцу, тот, что с полынью, мирно дремал, а «просто кусачий» постоянно пытался стащить со стола крошки. Я выделила им отдельную миску для мяса, которую покупала на рынке по утрам. Мясник, здоровенный мужик с рыжей бородой, уже привык к странной даме, покупающей сырую говядину каждый день.

— Для кота, — объясняла я каждый раз.

— Большой, наверное, кот, — хмыкал он, взвешивая кусок.

— Очень. И зубастый.

Однажды вечером, когда я уже заканчивала мыть посуду после ужина (скромного — хлеб, сыр и яблоки из собственного сада, которые, к моему удивлению, оказались вполне съедобными), на кухне появилась баронесса. Прозрачная, в своём белом платье, она стояла в дверях и смотрела на меня с любопытством.

— Ты странная, — сказала она. — Я смотрела, как ты работаешь. Ты явно не привыкла к этому.

— Не привыкла, — согласилась я. — Раньше за меня всё делали слуги.

— А теперь?

— А теперь я сама. И знаешь… мне нравится. Я устаю, у меня болят руки, но когда я ложусь спать, я знаю, что этот день прожила не зря. Я что-то сделала. Для себя.

Баронесса вздохнула.

— При жизни я тоже ничего не делала. Только наряжалась, принимала гостей и изменяла мужу. Глупо, да?

— Не глупее, чем верить в любовь герцога, которому нужны были только мои связи, — горько усмехнулась я.

Мы помолчали. Потом баронесса указала на герань.

— Что это за растения? Они странные. Я чувствую от них… жизнь. Очень сильную. И ещё что-то. Древнее.

— Мне их подарил старик на кладбище, — честно сказала я. — Сказал, что они укажут путь к счастью.

— И как, указывают? — спросила она с иронией.

— Пока привели меня сюда, — я обвела рукой кухню. — К тебе.

Она улыбнулась. По-настоящему. И в этой улыбке впервые за сто лет, наверное, было что-то живое.

В ту ночь я впервые спала спокойно. Мальчик-невидимка стучал мячом где-то в коридоре, служанка всхлипывала на чердаке, садовник шаркал в саду, но мне было не страшно. Это был мой дом. Мой странный, проклятый, зубастый и призрачный дом. И он был моим.

Утром я проснулась от того, что «просто кусачий» методично обгрызал угол моей подушки. Пришлось вставать и задавать ему трёпку.

Жизнь налаживалась.

Глава 7. В которой вдовы объединяются, повесы находятся, а герани мурлыкают

Месяц в новом доме пролетел как один день. Вернее, как тридцать дней непрерывного трудового подвига, перемежающегося ночными концертами призрачного оркестра. Я научилась отличать шаги садовника (шаркающие, с паузой, когда он останавливается и, видимо, шарит руками в поисках лопаты) от всхлипываний служанки (жалобные, за душу берущие, но, к счастью, короткие) и от стука мяча маленького Томаса (ритмичный, настырный, иногда прямо над ухом, когда пытаешься заснуть).

С баронессой Эльзой мы стали почти подругами. Она являлась ко мне на кухню каждый вечер, усаживалась на табурет (её прозрачное тело слегка мерцало в свете масляной лампы) и мы болтали. Я рассказывала ей о своей прежней жизни, о дурацких балах, о лицемерных подругах, об Элиане. Она слушала с жадным интересом, иногда вздыхала и комментировала:

— Ах, эти мужчины! Мой тоже клялся в вечной любви, а сам придушил подушкой. Правда, я его понимаю — я была та ещё стерва.

— Ты не была стервой, — возражала я. — Ты была женщиной, которая имела несчастье выйти замуж за ревнивца.

— И изменять ему налево и направо, — напоминала Эльза без тени раскаяния. — Но, знаешь, в те времена это было единственным развлечением. Мужья вечно пропадали на охотах или войнах, а мы скучали в своих будуарах. Что ещё оставалось?

Я не знала, что на это ответить. Моя собственная жизнь доказала, что даже если сидеть смирно и не изменять, тебя всё равно могут вышвырнуть ради какой-то проходимки.

Герани тем временем освоились на новом месте. Тот, что с мёдом, тянулся к свету и постоянно норовил зацвести, но пока только набирал бутоны. Тот, что с полынью, наоборот, предпочитал тень и часто засыпал, свернув листья. А «просто кусачий»… ну, он просто кусался. Я уже привыкла проверять постель перед сном, потому что этот негодяй умудрялся стащить всё, что плохо лежит, и перетащить к себе в горшок. Однажды я нашла там свою ночную туфлю, наполовину пережёванную.

Самое удивительное произошло, когда Эльза впервые приблизилась к горшку. Я ожидала, что растения защёлкают и начнут выпускать полынный дым, как при появлении чужаков. Но вместо этого все три кустика замерли, а потом… заворковали. Да-да, именно заворковали. Издавая тихие, мурлыкающие звуки, похожие на довольное кошачье урчание. Эльза замерла, глядя на них с изумлением.

— Они… они меня чувствуют? — прошептала она.

— Похоже на то, — ответила я, не менее удивлённая.

С тех пор они подружились. Эльза подолгу сидела рядом с геранью, и они словно общались без слов. Растения тянулись к ней, листья ласково касались её прозрачных рук, и она улыбалась — впервые за столетие, наверное, по-настоящему счастливо.

— Они такие тёплые, — говорила она. — Не физически, конечно, я ничего не чувствую физически. Но… они греют мою душу.

Я только качала головой. Моя жизнь становилась всё более странной. Я, графиня, живу в доме с привидениями и разговариваю с растениями. Но, чёрт возьми, мне это нравилось.

Однажды утром, когда я возилась в саду, пытаясь выкопать особо наглый куст крапивы, ко мне подошла соседка. Точнее, соседка — это громко сказано. Дом на Тупиковой стоял особняком, но через два дома жила пожилая дама, которую я иногда видела в лавке. Звали её фрау Шелленберг, и она была вдовой, как и я (по документам). Высокая, сухая, с орлиным носом и пронзительными глазами, она смотрела на меня с любопытством уже несколько недель, но не решалась подойти.

— Фрау фон Хоффман? — окликнула она, приоткрыв калитку.

Я выпрямилась, вытирая пот со лба. На мне было старое платье, перепачканное землёй, волосы выбились из пучка. Видок, должно быть, ещё тот.

— Да, это я. Доброе утро.

— Доброе, — она окинула меня оценивающим взглядом. — Я фрау Шелленберг, ваша соседка. Вижу, вы обживаетесь. Не боитесь одна в таком доме?

— Привыкла, — пожала я плечами. — Да и не одна я, — добавила с намёком на призраков, но она, кажется, не поняла.

— Ну-ну, — хмыкнула она. — Я, собственно, вот зачем. У нас в городе есть общество. Для таких, как мы с вами. Вдов и… э-э… женщин, которые по разным причинам остались без мужей. Собираемся раз в неделю, пьём чай, обсуждаем новости, помогаем друг другу. Не хотите присоединиться? Нехорошо молодой женщине сидеть одной в четырёх стенах. Или с привидениями, — добавила она с иронией.

Я задумалась. С одной стороны, я привыкла к одиночеству и не жаждала общества. С другой — фрау Шелленберг права: сидеть взаперти не очень полезно. К тому же, в таком огромном городе полезно иметь знакомых. И связи. И просто живых людей, с которыми можно поговорить, а не только с призраками.

— Хорошо, — сказала я. — Когда и где?

— Завтра в четыре у меня дома. Приходите, я дам адрес.

На следующий день я надела своё лучшее траурное платье (всё равно других почти не было), тщательно уложила волосы и, оставив герань на попечение Эльзы (они там ворковали без меня), отправилась на собрание.

Дом фрау Шелленберг оказался аккуратным особнячком в старом стиле. Внутри пахло ванилью и сухими травами. В гостиной, куда меня проводила служанка, уже сидели несколько дам. Разных возрастов, разных комплекций, но с одним общим выражением на лицах — спокойной, уверенной самостоятельности. Это были женщины, которые пережили потерю мужей и научились жить без них. Или, как поняла я позже, не очень-то и горевали.

— А вот и наша новая соседка! — провозгласила фрау Шелленберг, вводя меня в круг. — Фрау Алисия фон Хоффман, недавно овдовела, поселилась в доме номер семь.

Дамы закивали, с интересом меня разглядывая. Я почувствовала себя экспонатом в музее.

— Садитесь, дорогая, — пригласила полная блондинка в пышном платье с кружевами. — Рассказывайте, откуда вы? Мы тут все свои, можете не стесняться.

Я села на предложенный стул и, стараясь придерживаться легенды, вкратце поведала историю вдовы фон Хоффман, чей муж-торговец утонул в море, оставив её без средств, и она приехала в столицу искать счастья. Дамы слушали с сочувствием, но я заметила, что некоторые переглядываются с лёгкой усмешкой. Моя история, видимо, была одной из многих.