Кристина Генри – Всадник. Легенда Сонной Лощины (страница 17)

Катрина хлопнула ладонью по столу:

– Об этом и речь, Бром! Неужели обязательно нужно подрывать мою репутацию при каждом удобном случае? Неудивительно, что ребенок не воспринимает ни слова из мной сказанного.

Бром тут же изобразил раскаяние:

– Но я не имел в виду…

– Неважно, что ты имел в виду, Бром. Важно то, что ты делаешь. Этой хулиганке еще выходить замуж, но никто не возьмет ее в жены, если она не научится вести себя хоть с каким-то подобием достоинства.

– Ну, до этого еще далеко.

Бром нахмурился. Мысль о моем замужестве, отметила я про себя, нравилась ему, похоже, не больше, чем мне самой.

– Ей всего четырнадцать, – продолжил дед.

– Не успеешь оглянуться, как она станет женщиной. Некоторые из знакомых мне девушек выходили замуж и в шестнадцать.

Замуж в шестнадцать. От этой мысли еда у меня во рту обрела привкус золы. Через два года? Нет. Бром никогда этого не допустит.

– Почему я вообще должна выходить замуж? – спросила я. – Некоторые вот никуда не выходят.

– Конечно, ты выйдешь замуж, – заявила Катрина. – Не говори ерунды. Но при таком раскладе тот, кто согласится жениться на тебе, согласится лишь ради твоей земли и приданого.

– Никакие охотники за приданым мою внучку не получат! – рявкнул Бром.

– И что, она останется старой девой? Просидит в этом доме одна целую вечность, рассыпаясь в прах и пыль, только потому, что не научилась шить, вести домашнее хозяйство – или хотя бы чистить ногти?

Я посмотрела на свои руки. Колючки основательно разодрали их, украсив струпьями, но ногти на сей раз были относительно чистыми. Впрочем, приписать эту заслугу себе я не могла. Это Катрина скребла их, пока я отмокала в лохани.

Бром критически оглядел собственные лапищи:

– Не могу сказать, что чистка ногтей – лучшее мое качество, но ты тем не менее вышла за меня.

– Ты мужчина, Бром! Это совсем другое. Она – девочка, а не мальчик, и тебе следует перестать относиться к ней как к мальчишке. Ты оказываешь ей скверную услугу, делая вид, что она – Бендикс.

Боль исказила лицо Брома, и я вспомнила слова Шулера: «Бром любил этого мальчишку больше всех на свете». Я больше всех на свете любила Брома, так что прекрасно понимала его.

– И что из того, если он думает, что я Бендикс? – Из-за любви к Брому возмущение все-таки вырвалось наконец на свободу. – Я не леди. Я – мальчик. Я вырасту сильной, как опа, как мой отец.

– Вот что, – потеряла терпение Катрина, – я швырну все эти твои штаны в огонь. Нужно было давно это сделать. И никакой больше беготни по лесам. Все дни ты будешь проводить здесь, в доме, учась шитью, музыке и прочим женским премудростям, которые уже должна была постигнуть к своим годам.

– Нет, – бросила я, но одного взгляда на лицо Катрины оказалось достаточно, чтобы понять: она смертельно серьезна.

Она решила, что с нее достаточно, и теперь собиралась обуздать меня – запереть дикую лошадь в слишком тесный загон. Я повернулась к Брому.

Он, кажется, даже не слышал, что сказала Катрина. Дед погрузился в какие-то воспоминания, устремив взгляд куда-то в пространство.

«Он думает о Бендиксе», – догадалась я, и, хотя сама мгновение назад заявила, мол, ничего страшного в том, что он относится ко мне как к Бендиксу, нет, я вдруг поняла: это на самом деле очень важно. Я не хотела, чтобы Бром смотрел на меня, а видел лишь тень своего мертвого сына. Я хотела, чтобы он видел меня – такой, какая я есть.

– И даже не смотри на своего деда. Он избаловал тебя, но я положу этому конец, – сообщила Катрина. – Отныне ты будешь слушаться только меня, или придется смириться с последствиями.

Все внутри меня перемешалось: любовь к Брому, потребность в том, чтобы он признал меня, страх перед тем существом, осознание увиденного в лесу, странные чувства к Всаднику, горячее желание внушить Катрине, что я мальчик, а не девочка, которую она хочет видеть. И вся эта бурлящая масса чувств выплеснулась вдруг наружу.

– Ты ведьма, – тихо и яростно сказала я Катрине. – Я тебя ненавижу. Ненавижу больше всех на свете.

Бром опешил и потрясенно уставился на меня. Глаза Катрины расширились, и в глубине их мелькнуло что-то, чего я не видела никогда прежде, – боль. Но какое мне было дело? Она причиняла мне боль каждый день, пытаясь уничтожить мою сущность. Ей-то на меня было плевать!

– Я не позволю тебе превратить меня в леди. Я отрежу себе волосы, убегу и буду жить как мальчишка, и тебе меня не остановить, и это сводит тебя с ума. У тебя не получится запретить мне поступать так, как мне нравится. Как бы ты ни следила за мной, я продолжу делать то, что хочу. Даже если ты засадишь меня в эту гостиную на шесть лет, в конце концов я все равно сделаю то, что хочу.

– И куда же ты отправишься? – гнев вытеснил из голоса Катрины боль. – Кому ты нужна? Кто тебя примет?

«Всадник», – подумала я, но вслух не произнесла. Это так и осталось в тайном уголке моего сердца.

– Зачем кому-то меня принимать? Я и сама устроюсь.

Бром, похоже, хотел вмешаться, но не знал как. Он потянулся к Катрине, но та вдруг поднялась, сверкая глазами.

– Тогда уходи. Уходи, если хочешь. Я не стану тебя останавливать.

Не стоило ей брать меня на слабо. Не родился еще такой ван Брунт, который устоял бы перед вызовом.

– Отлично, – выплюнула я. – Без проблем.

Я выскочила из-за стола, опрокинув стул. Бром окликнул меня, но я не слушала. Я ненавидела Катрину. Ненавидела ее всем своим существом. Она пыталась лепить меня по своему подобию, втиснуть в понятные ей рамки, не желая видеть меня такой, какая я есть.

Я взбежала по лестнице, срывая на ходу дурацкое платье, не заботясь о том, что слуги увидят меня в нижнем белье. Мои волосы, заплетенные в две длинные толстые косы, запутались в тряпках, и я прокляла их, прокляла идиотскую моду, повелевающую девочкам и женщинам носить волосы ниже пояса.

Но ведь дело совсем не в моде, верно? Кто-то из городской родни прислал Катрине газету, и там на фотографиях люди с совсем другими прическами, в других одеждах – такие вещи никогда не доходят до Лощины.

Что-то в этом таилось – в том, что в Лощине никогда ничего не менялось, что Лощина не шла в ногу с остальным миром. Но я была слишком зла, и подавлена, и обижена, и напугана, чтобы размышлять, отчего это важно.

Я сказала Катрине, что уйду, и я уйду, потому что ван Брунты никогда не отступают от вызова, но ох, ведь то существо где-то поблизости, и оно знает обо мне и не станет ждать ночи, чтобы забрать свою жертву.

А потом есть еще Всадник. Всадник, который, казалось, помогал мне, или, по крайней мере, пытался уберечь меня от того чудовища в лесу. Но мне не хотелось думать, почему он на моей стороне.

Я натянула брюки и куртку – уже выстиранные, они лежали, аккуратно сложенные, на стуле в моей комнате – и огляделась, пытаясь решить, что мне понадобится в странствиях по белому свету.

Что-то теплое, это непременно.

Я достала из шкафа толстое шерстяное одеяло, но оно оказалось слишком объемистым – нести его было бы неудобно. А я ведь не знала, сколько придется идти, пока не найду какое-нибудь безопасное место.

Кто-то из слуг принес в комнату и ненавистную мне вышивку – вместе со всем, что к ней прилагалось. Возможно, у них создалось превратное впечатление, будто я перед сном захочу немного повышивать, хотя, казалось бы, слуги в этом доме могли бы и получше разбираться в положении дел. В корзинке для швейных принадлежностей обнаружились большие портновские ножницы, и я, расстелив одеяло на полу, решительно отрезала от него половину. Вот теперь размер идеален, удовлетворенно подумала я, получилось что-то вроде шали или длинного плаща, а шерстяная ткань будет согревать меня и защищать от дождя.

Затем я подошла к зеркалу, натянула одну из кос и резанула ее острыми ножницами у самого уха, ненароком задев кожу. Выкатилась крохотная капелька крови, но я, не обращая на нее внимания, обкорнала и вторую косу. Оставшиеся волосы, курчавясь, рассыпались по всей голове, радуясь освобождению. Теперь мои волосы стали короче, чем даже у Брома. А свои волосы Бром собирал в косу, заканчивающуюся над самым воротом рубахи.

Теперь никто и не подумает, что я девчонка.

Я бросила отрезанные косы на пол и хорошенько потопталась по ним. Больше никто и никогда не заставит меня ходить с длинными волосами, носить платье или играть на дурацком пианино. Я проживу свою жизнь по-своему. Я буду делать то, что хочу.

Воздух непривычно щекотал шею, и я провела по ней рукой. И застыла. Пальцы наткнулись на три тонкие подсохшие царапины, идущие почти вертикально – как будто кто-то провел по моей шее острыми когтями.

Это твое воображение. Существо не коснулось тебя.

(Но ночь темна, и в ней затаились монстры, и куда ты пойдешь, как отгонишь их?)

Я тряхнула головой, пытаясь отделаться от предательских мыслей. Уж я найду способ. Я построю себе дом в лесу…

(нет, только не в лесу, там ведь живут кошмары)

…и, может, подружусь с индейцами, с племенами, которым нравится Бром, и они помогут мне добывать пищу.

А как же индейцы живут в лесах рядом с этим монстром? Возможно, их чудовище не преследует. Возможно, это существо принадлежит исключительно Лощине, раз уж оно пришло за нами из Старого Света, как утверждал Шулер де Яагер.

Едва ли стоит придавать слишком большое значение тому, что говорил Шулер де Яагер.