Кристина Генри – Потерянный мальчишка (страница 37)

Я закрыл глаза – и вспомнил.

Глава 15

– Мама! Мама!

На кухне ее не было. Ей нравилось сидеть там у огня в своем кресле, штопая одежду, или начищая кастрюли, или просто качаясь и глядя на языки пламени. Ей это нравилось, потому что это было далеко от НЕГО – от НЕГО, который шастал по нашему дому злобной тенью, приходил из пивной, воняя элем и ища повод на нас злиться.

Он не бил меня, если она была рядом, потому что она заслоняла меня собой и, яростно сверкая голубыми глазами, приказывала отойти от ее мальчика.

У меня глаза были не голубые. Они были черные, как у НЕГО – темные и без зрачка, как у акул, которые плавают в море. А вот волосы у меня были как у нее, мягкие и темные, и я клал голову ей на колени, а она гладила меня по голове – и мы оба плакали, хоть и делали вид, что не плачем. Она напевала песенку, песенку, которая вошла мне в сердце и осталась в нем – песенку, которую мне предстояло напевать все долгие годы моей жизни.

ОН ушел из дома, как уходил каждый вечер, еще до того, как я вернулся от переплетчика. Мама надеялась, что когда я стану старше, меня возьмут туда подмастерьем, но пока я просто выполнял поручения старших и убирался, а в конце дня мне давали монетку-другую, чтобы отнести ей домой.

Она копила эти монетки в тайнике – потайном месте, о котором ОН не знал, и как бы сильно ОН ее ни бил, она его не выдавала. Я не выдавал тоже – потому что не знал, где оно. Но она копила их, чтобы когда-нибудь мы убежали туда, где не будет кулаков и страха, а будем только мы с мамой, всегда счастливые.

Я зашел в дом и позвал ее, а она не вышла к двери с улыбкой, как делала всегда.

ЕГО дома не было, это я знал точно, потому что когда ОН был в доме, то заполнял все пустые пространства. Он делал это даже когда спал: ЕГО пьяный храп разносился по всему дому, вонь от выпивки и рвоты отравляла воздух, несмотря на открытое окно.

– Мама! – позвал я и прошел на кухню – и когда ее там не оказалось, мне стало тревожно.

В нашем доме было всего четыре комнаты, и когда я обошел их все, то не знал, что делать. Она могла пойти на рынок – но вот только было уже поздно, так что рынок закрылся. Она ни за что не пошла бы с НИМ: она говорила, что пьяный ОН отвратительный – да ОН и не захотел бы ее брать с собой.

Я стоял на кухне и пытался понять, надо ли мне идти ее искать, или надо оставаться на месте, чтобы она не беспокоилась, когда вернется. Я терпеть не мог ее беспокоить, потому что у нее и так было много забот – и мне не хотелось их умножать.

А потом я заметил, что задняя дверь дома приоткрыта – чуть-чуть.

Мама ни за что не ушла бы, оставив дверь вот так открытой. В узком проулке за нашим домом жили крысы, и мама терпеть не могла крыс, а ведь открытая дверь была для них приглашением, она всегда так говорила.

И свечи были зажжены, и камин тоже. Свечи стоили дорого, так что мама не стала бы их зря тратить. Она не стала бы уходить из дома, оставив огонь без присмотра.

Я подошел к двери и открыл ее настежь. Дрожа всем телом, я всматривался в темноту. Неверный свет из кухни остался у меня за спиной. Я не увидел ничего, кроме движущихся теней, но услышал шебуршанье крыс, и меня передернуло. Я тоже не любил крыс, хоть и не признавался в этом маме. Мне хотелось, чтобы она считала меня храбрым.

Я не хотел впускать крыс в дом, но и в темноту выходить не хотел, так что встал на пороге и позвал:

– Мама!

Она не отозвалась.

Я не знал, что мне делать. Дверь открыта, так что мама должна была пройти здесь. И свечи горели, так что она собиралась быстро вернуться. Но она не откликалась.

Я решил, что она могла пораниться. А если мама поранилась, то мне надо быть храбрым, чтобы она мной гордилась.

Я взял на кухне свечу и вышел в темноту, закрыв за собой дверь. Стук закрывшейся двери заставил меня вздрогнуть. Воск с шипеньем капнул мне на руку.

Тут пахло странно – не гнилью и крысами, как обычно. Тут было что-то еще – что-то, от чего у меня защекотало в носу.

Я осторожно пошел вперед. Под каблуками моих ботинок зазвенели камни. Они были ужасно громкими в этой темноте, хотя с улицы перед домом и доносился шум: люди смеялись, переговаривались, кричали друг на друга. Вот только казалось, что все эти люди от меня ужасно далеко.

Круг света, отбрасываемый свечой, был маленький, так что темнота давила на него со всех сторон. Мне показалось, что я увидел – на одну секунду, – что впереди мигнуло серебром: проблеск, отразивший слабый свет, и тут же исчезнувший.

Сначала я наступил на что-то… на что-то мягкое. А потом свет свечи нашел это что-то… и она была там.

Глаза у нее были голубые и пустые, а спутанные темные волосы рассыпались вокруг головы. Она лежала на боку, выбросив руки в сторону дома, словно протягивала их к чему-то – протягивала их ко мне.

Рот у нее был распахнут, и горло тоже, и кровь покрывала все ее голубое платье, сочилась из улыбки, которая была там, где улыбкам быть не положено.

– Мама? – сказал я, и голос мой прозвучал очень-очень тихо.

Я потянулся к ней, потому что такого не могло быть – не могло быть, чтобы моя мама, мама, которая меня целовала, обнимала и прижимала к себе так крепко, лежала на камнях с перерезанным горлом и в залитом кровью платье.

Я попытался ее поднять, заставить проснуться, чтобы она перестала притворяться, будто ушла навсегда. Свечка выпала у меня из пальцев и погасла.

– Что ты наделал?

Громкий голос прозвучал из темноты.

– Моя мама! – прорыдал я.

Мальчишка появился из ниоткуда – сначала мне показалось, будто я никогда этого мальчишку не видел, но потом понял, что все-таки видел. Он был чуть старше меня, зеленоглазый и ярко-рыжий – и я не один раз видел его на улице рядом с нашим домом. Он вроде был ничей – а иногда мне казалось, что он наблюдает, как я иду домой в конце дня, но когда я пытался рассмотреть его получше, его уже не оказывалось на месте.

А сейчас он стоял над мамой и надо мной и смотрел на меня очень сурово.

– Что ты наделал? – повторил он.

– Я ничего не делал, – ответил я. – Я ее нашел.

– У тебя все руки в крови. Когда придет констебль, он решит, что это ты ее убил, и тогда тебя повесят, – заявил он.

– Но… – начал было я.

– Ты ведь очень вспыльчивый, да? – перебил он меня. – Разве ты порой не набрасывался на отца и не бил его кулаками? Не злился так, что бил посуду на кухне?

Такое и правда бывало, но я не понимал, откуда этому парнишке про это знать. Я иногда кидался на НЕГО и бил ЕГО изо всех сил, потому что мне было невыносимо, чтобы мама и дальше стояла между нами. И еще сильнее злился, потому что тогда я ЕМУ вроде как нравился. ОН тогда говорил, что у меня есть характер, и я хотя бы не прячусь за мамкины юбки. Я терпеть не мог делать то, что ЕМУ нравилось, но не мог терпеть и того, что маме было больно, и порой все эти чувства начинали раздирать меня изнутри, так что я не знал, что делать, и начинал все бить и крушить, пока они не проходили. А когда все заканчивалась, мама меня обнимала и прижимала к себе, пока мне не становилось лучше.

– Все здесь знают, что у тебя дурной характер, и когда найдут ее, – тут паренек отрывисто кивнул на то, что было моей мамой, – то поймут, что это ты сделал, потому что ты иногда жутко злишься, и потому что руки у тебя все в крови.

Тут я посмотрел на свои руки, и, несмотря на темноту, увидел на них пятна – и пришел в ужас при мысли, что этот паренек говорит правду.

– Но я ничего ей не делал, – сказал я. – Я ни за что не стал бы ей вредить. Я так ее люблю!

Тут у меня покатились слезы… а тот парнишка дал мне сильную затрещину.

– Прекрати реветь! – приказал он мне. – Мальчишки не плачут вот так. А теперь слушай: тебе надо идти со мной. Я знаю одно место, где тебе ничего не грозит, и тебя никогда не поймают.

Он меня совершенно сбил с толку, запутал и задурил. Я поверил, что когда явится констебль, меня арестуют и бросят в какое-то темное-претемное место с крысами, пока не придет время меня повесить.

– Если ты пойдешь со мной, мы отправимся ко мне на остров. Это особое место для таких мальчишек, как мы с тобой. Там ты сможешь бегать и играть, и никто тебя не станет бить, и ты никогда-никогда не станешь взрослым.

– Как это можно не стать взрослым?

– Остров волшебный, – объяснил он и улыбнулся. – И я живу там совершенно один, и хочу, чтобы ты туда отправился, играл со мной и навсегда стал мне другом.

Он потянул меня, заставляя встать и идти, а я был сбит с толку и испуган, и уже начал забывать маму, и ее пустые голубые глаза, и ее руки, протянутые ко мне. Питер утащил меня из дома и стал рассказывать о том чудесном месте, куда мы отправимся, о месте, которое создано только для нас.

Мы шли всю ночь и добрались до дерева и туннеля, и я был ужасно уставшим, и мне уже казалось, что мама – это какая-то очень давняя сказка.

Мы пробрались через туннель, и я впервые ощутил запах острова, запах деревьев, моря и сладких плодов – и запахи города пропали. А потом мы с Питером рвали фрукты на лужайке, и он показал мне, как снимать с них шкурку ножом. На ноже были красные пятна, но я не обратил на них внимания, потому что видел только, как Питер мне улыбается.

– Джейми, ты меня раздавишь!

– Джейми, отпусти его! Он дышать не может.

Я открыл глаза – и увидел Чарли у меня на коленях, проснувшегося. Сэл наклонялась надо мной, дергала меня за руки.