Кристина Генри – Кость от костей (страница 19)

– Если придется схватиться с ним напрямую, – ответил Уильям.

Мэтти знала, что Уильям никогда не одержит верх над зверем в такой схватке. Она видела силуэт чудовища в темноте и знала: оно огромное. Шанс, что муж просто возьмет и перережет ему горло, был ничтожным. Он не сможет даже дотянуться до его горла. А чудище порвет его когтями, и Уильяму придет конец.

Уильяму придет конец. Сердце ее воспарило, когда она об этом подумала. Конец боли. Мэтти почти не могла вообразить, как это – жить без боли.

Но разве можно допускать такие мысли? Можно думать о том, как Уильям умрет, и радоваться?

(Да.)

Уильям положил нож на стол и нахмурился.

– Глаз твой совсем распух, мышка Мэтти. Болит?

Вопрос был с подвохом. Иногда он хотел убедиться, что ей больно, ведь она это заслужила. А иногда хотел услышать в ответ, что синяки ее не беспокоят, поскольку оскорбительно для мужа причинять вред жене. Мэтти всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, какой ответ будет верным.

– Да, – ответила она наконец, убедившись, что он хотел услышать именно это.

К тому же она не врала; глаз болел так сильно, что ей было трудно передвигаться. Он постоянно пульсировал, а жидкость под веком, казалось, так затвердела, что ее и жидкостью-то уже нельзя было назвать.

Уильям взял ее за подбородок и повернул заплывшим глазом к свету. Ее мышцы напряглись; она приготовилась к внезапной смене его настроения. Бывало, что муж смотрел на произведение рук своих, и его ярость усиливалась.

– Надо выпустить жидкость, – сказал он. – Сядь.

Мэтти села и стала ждать, а Уильям тем временем взял две чистые тряпицы из стоявшей под ее столом корзинки с шитьем. Потом достал нитку. Наконец взял свой маленький нож, тот, что всегда носил на поясе для мелких дел, и иголку, и накалил на огне их кончики.

Она знала, что будет дальше; муж и раньше это делал. Правда, это было много лет назад и с другим глазом. Над бровью у нее остался маленький шрамик от швов. С годами он выцвел и стал почти незаметным.

Сколько же мне было лет? Двенадцать? Тринадцать? Это было еще до того, как у меня начались месячные. Я помню, потому что он из-за этого сердился. Сказал, что выгляжу я как взрослая женщина, но кровь у меня пока не идет, а значит, он не может ко мне прикасаться. А я не понимала, что такое месячные, мои “женские дни”, как он их называл, и когда спросила его об этом, он меня ударил, и глаз опух, хоть и не так сильно, как в этот раз. Кажется, он потом пожалел, что ударил.

(Тебе и сейчас кажется, что он жалеет, но не попадайся в эту ловушку, Мэтти. Ты же знаешь, какой он, знаешь, что у него внутри.)

Уильям держал ее затылок одной рукой и занес другую, в которой был нож.

– Не шевелись, – велел он.

Мэтти и не шевелилась, знала, что не пошевелится, ведь она боялась ножа, который приближался к глазу. На миг она даже решила, что это уловка. Глядя, как нож опускается над ней и острое лезвие приближается к лицу, Мэтти подумала: «Он знает. Знает про Гриффина и Си Пи, знает, что они приходили к дому, и в отместку за это сейчас вырежет мне глаз».

Кончик ножа резанул набухшую массу. Хлынула жидкость, потекла по глазу и сбежала по щеке. Мэтти заскулила.

– Приложи тряпку, – велел муж и бросил ей тряпицу. – Пусть все вытечет.

Она прижала тряпку к глазу, подержала под раной, из которой хлынул водопад. Жидкость лилась не переставая, точно лопнул наполненный водой шарик. Но глаз освободился от давления, и боль сразу утихла.

Уильям тем временем взял другую тряпку и окунул ее в холодную воду. Вернулся к столу с куском мыла в одной руке и мокрой тряпкой в другой.

Когда почти вся жидкость вытекла, он велел Мэтти убрать тряпку, протер порез мокрой тканью и мылом. Мэтти вскрикнула, когда мыло коснулось открытой раны.

– Щиплет, знаю, – ответил он почти ласково. В тот момент можно было почти поверить, что жена ему небезразлична. – Но рану надо промыть, иначе попадет инфекция. А что я буду делать, если моя девочка заболеет?

Уильям ненавидел, когда она болела и не могла сама о себе позаботиться, когда не могла готовить, убираться и ухаживать за ним. Когда она болела, муж никогда ее не бил – видимо, считал, что нечестно бить того, кто и так слаб. Но он шарахался по хижине, как разъяренный медведь, пока Мэтти не выздоравливала.

Прижав мокрую тряпку к ее лицу, Уильям слегка отжал ее и смыл мыло. Мэтти закусила губу. Он принес чистую сухую тряпочку и вытер ей лицо.

– Прижми, – сказал он и стал готовить иглу.

Руки у Уильяма были большие и грубые, и Мэтти всегда немного удивлялась, что он был способен на такую точную и деликатную работу, как наложение швов. Он мог бы проявить намеренную жестокость, зашить неаккуратно, но она чувствовала, как он старается класть стежки ровно. Мэтти попыталась не думать о том, как входит и выходит игла, как она протыкает кожу, а вслед за ней тянется нить.

Ей казалось, что он зашивал очень долго, хотя Мэтти знала – прошло всего несколько минут. Наконец он произнес:

– Готово.

– Спасибо, Уильям, – сказала она, ведь именно этого муж от нее и ждал.

Мэтти забрала грязные тряпки и иголку, на которой поблескивали красные капли ее крови, и пошла мыть и стирать.

Уильям же ходил по комнате, перебирал покупки и добавил к ним кое-что из старых запасов. Потом сел на стол и стал чистить и проверять новую винтовку.

Стирая тряпки и развешивая их сушиться, Мэтти задумалась, откуда у Уильяма деньги на все эти вещи. Она знала, что он хранит деньги в сундуке, но как он зарабатывает? Работы у него не было, они ничего не производили на продажу. Неужели у него столько накоплений, что хватило на годы, и все они хранятся в этом сундуке?

Я должна открыть сундук. И сделать это надо так, чтобы Уильям не узнал.

Ключи, которые он всегда брал с собой, уходя из хижины, висели на крючке у двери. Они манили ее, искушали.

Но если ты дотронешься до ключей, он узнает. Нельзя делать ничего, что бы его разозлило; тогда он изобьет тебя так, что ты не сможешь убежать.

А можно ли без ключа взломать замок? Наверно, можно, но нужно быть очень осторожной. Если она поцарапает замок или муж по каким-либо признакам догадается, что она рылась в сундуке…

Мэтти отбросила мысли о сундуке. Ее ждала стирка, а зимой, когда белье приходилось развешивать у очага, а не на улице, это всегда было очень утомительно.

Глаз болеть перестал; теперь болел надрез и швы. Но веко потихоньку начало приоткрываться, и она уже видела размытые пятна. Один глаз видел хорошо, другой нечетко; это сбивало с толку.

Уильям надел сапоги, взял со стола пузырек и сунул в карман.

– Пойду поставлю капкан.

Мэтти взглянула на тяжелый металлический предмет.

– Помочь донести?

Он фыркнул и рассмеялся.

– Тебе силенок не хватит, мышка Мэтти. Я купил сани. Как, думаешь, я притащил все это на гору?

Она не ответила; услышав его смех, она оторопела. Когда Уильям смеялся в последний раз? С тех пор прошло много лет. Лет!

Кажется, он никогда не был так счастлив, как сейчас, когда готовится идти убивать зверя, которого никогда не видел и о котором ничего не знает.

Уильям открыл дверь хижины и показал на снег. Мэтти увидела сани с блестящими чистыми полозьями. Муж выволок капкан и положил на деревянное сиденье. А потом помахал ей и ушел, таща за собой сани и насвистывая себе под нос.

Глава восьмая

Мэтти, стоя у окна, провожала Уильяма взглядом, пока он не скрылся в лесу. И тут же бросила таз, поспешила в спальню, села перед сундуком и оглядела замок. Тот казался обычным, но она не представляла, как его открыть.

Замок можно взломать шпилькой.

Взломать шпилькой. Странно как. Эта фраза что-то для нее значила; откуда-то Мэтти знала, что замок можно взломать шпилькой, но откуда – вспомнить не могла. Сама она никогда так не делала, в этом не было сомнений. Нет, она видела, как это делает кто-то другой, но человек, которого она представляла за этим занятием, был незнакомым и казался далеким, физически далеким, как будто Мэтти наблюдала за ним на расстоянии.

Она увидела человека – женщину, – которая достала из волос шпильку и вставила ее в замок. Аккуратно покрутила шпильку туда-сюда, прижав ухо к двери, чтобы услышать какой-то звук.

Звук щелкнувшей задвижки.

Можно ли открыть сундук шпилькой? Мэтти казалось, что можно, но удастся ли это ей без навыка, без тренировки?

Она решила пока не думать о сундуке. Уильям пошел ставить капкан; значит, скоро вернется. Она же должна стирать.

Мэтти собрала кучу грязной одежды, валявшуюся в углу спальни, и отнесла в таз. Закатала рукава, взяла кусочек мыла и принялась тереть рубашку Уильяма на стиральной доске. Постирав и прополоскав все вещи, отжала их и развесила на короткой веревке, которую муж натянул у очага.

Перед стиркой она проверила карманы Уильяма на предмет чего-нибудь забытого. Тот вечно оставлял там что-нибудь, а потом винил ее, что она испортила нужную вещь. Мэтти нащупала в одном кармане тонкий бумажный сверток и развернула.

Это были деньги.

Мэтти давно не видела денег, но, найдя свернутые тугим валиком банкноты, сразу поняла, что это. На банкноте, лежавшей сверху, значилась цифра 100.

У нее пересохло во рту. Надо отдать деньги Уильяму, как только он вернется. Она боялась развернуть валик и посчитать деньги, но их явно было очень много. Если они исчезнут, муж наверняка заметит. Возможно, он оставил их в кармане, чтобы испытать ее.