Кристина Энрикез – Великий разлом (страница 9)

Железная дорога привела Миллера в Кукурузный пояс[8] с его акрами прерий, поросших высокой травой. Большинство людей там были фермерами, они обрабатывали землю, получая с нее прибыль, и он чувствовал, что делает то же самое, прокладывая железную дорогу. Для чего нужна была земля, если не для того, чтобы люди могли ходить по ней?

То были дни, когда великое колесо прогресса набирало обороты. Телефоны сделали возможной мгновенную передачу голоса на огромные расстояния. Электричество бежало по проводам и освещало людям дома. А не сегодня завтра, как слышал Миллер, по улицам покатятся безлошадные экипажи. Американская смекалка была на высоте.

Железная дорога привела Миллера в Южную Дакоту, где он прожил несколько лет в горах Блэк-Хиллс, ложась спать под усеянным звездами небом. Туда же приносило и других железнодорожников. Были среди них Райли из Джорджии, почти каждый вечер варивший на открытом огне коровий горох; Ли из Канзаса, носивший винчестер со своими инициалами; некто, назвавшийся Билли Джонсом, хотя всем было известно, что так представлялись ковбои, не желавшие раскрывать своего настоящего имени. Большинство мужчин были холостяками, по собственному ли желанию или по воле судьбы, и после долгого рабочего дня всегда находилось несколько человек, включая и Миллера, направлявшихся в ближайший городок, чтобы завалиться в салун и спустить свои трудовые денежки на желанную выпивку. Миллер продолжал двигаться на запад, но железные дороги предлагали все меньше возможностей, ведь Соединенные Штаты к тому времени были уже вдоль и поперек опоясаны ими. Когда он достиг Калифорнии, ему показалось, что он добрался до края света.

Тогда-то его внимание и привлекла Панама. Все знакомые Миллера говорили о ней. Правительство США сотнями нанимало железнодорожников, чтобы прокладывать пути, необходимые для транспортировки грунта и техники через разраставшийся канал. Быть связанным с таким предприятием гарантировало определенный статус. Плюс к тому обещали хорошие деньги и бесплатное жилье.

Миллер начал с работы на железной дороге, а когда большая ее часть была построена, устроился бригадиром. Зарплата была достойной, но он рассчитывал, что будет делать что-то большее, чем просто держать весь день людей в карьере с рассвета до заката. Однако к этому в основном и сводился его великий вклад в великий Панамский канал. К тому же здесь было жарче, чем в преисподней, и мокрее, чем при Великом потопе. Люди называли это место адским чревом, и, принимая во внимание черный дым, жару, грязь, камни и нестихающий оглушительный грохот, название, безусловно, себя оправдывало. Никто не предупредил Миллера ни о чем подобном. Напротив, все, что он слышал о канале, было сплошным славословием: величайшее достижение инженерной мысли, которое когда-либо видел мир! Будущее цивилизации! Спасение тропиков! Он купился на все это, а теперь пытался продать другим людям.

Высоко над тем местом, где стоял Миллер и трудились люди, прогуливались по краю обрыва туристы, обозревая Кулебрскую выемку. Женщины в кремовых платьях держали над головой парасольки, защищавшие их от дождя.

– Видишь их? – спросил Берисфорд Омара.

– Да, – ответил Омар, пытаясь прийти в себя после очередного приступа озноба. Последнее время его знобило все чаще.

– Только они, кажись, нас не видят, – задрал Берисфорд голову.

Рабочий по имени Джозеф – насколько знал Омар, он был проповедником на Ямайке до того, как попал к ним в бригаду, – сказал:

– Мы часть пейзажа, как и всё вокруг.

Миллер заметил с уступа человека в карьере, который спокойно стоял, глядя наверх, и повернулся, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание. На краю обрыва он увидел симпатичных американок, прогуливавшихся под дождем. Что ж, можно было догадаться. Миллер и сам задержался на минутку, любуясь ими, прежде чем спуститься. Его сапоги хлюпали по грязи, между пальцами ног чувствовалась неприятная жижа. Спрыгнув прямо перед ротозеем, Миллер вынул изо рта сигару и сказал:

– Увидел что-то интересное?

Берисфорд, все еще щурившийся на туристок, от неожиданности чуть не выронил кайло.

– Хорошенькие, а? – продолжил Миллер.

Омар взмахнул кайлом, краем глаза наблюдая за происходящим. Клемент, Джозеф и все остальные в карьере продолжали махать кайлами, туда-сюда, туда-сюда, не сбиваясь с ритма. Принц что-то насвистывал.

– Я с тобой говорю или с кем? – сказал Миллер.

– Да, сэр, – ответил Берисфорд.

– Ну, я задал тебе вопрос.

– Я не знаю, сэр.

– Чего не знаешь? Хорошенькие они или нет? Разве не ты сейчас глазел на них?

– Не помню, сэр.

– Не помнишь? – Миллер покачал головой. – Послушай меня, парень. Эти красотки не про твою честь. Ты не на них смотри, а на свою работу.

– Да, сэр.

Омар наблюдал за происходящим и заметил, как Клемент чуть повернул голову, тоже любопытствуя. Берисфорд стоял под дождем с кайлом на плече, в насквозь промокшей шляпе и с красным платком на шее.

– Ну так давай. В этом месяце надо вырыть миллион кубоярдов грунта, если помнишь, – усмехнулся Миллер.

Медленно, не глядя ни на Миллера, ни на кого-либо еще, Берисфорд поднял с плеча кайло и замахнулся.

Ближе к полудню, как и каждый день, показался Хининщик. Омар никогда еще так не радовался его появлению. Он надеялся, что чашка хинина поможет ему справиться с лихорадочным ознобом, не оставлявшим его в покое.

– Хинин! – звучно произнес пришедший.

Берисфорд застонал:

– Божечки! Опять?

Принц перестал насвистывать и сказал:

– Он приходит каждый день.

– Но мне не нравься его пойло. Такой паршивый вкус.

– Какая твоя разница про вкус? – сказал Клемент. – Хинин отводит малярию. Просто пей его как мужчина.

– Хочешь сказать, я не мужчина?

– Нет. Я сказать, пей хинин и не болей.

– Когда болей, не платят, – сказал Принц. А затем добавил: – Если не американец.

Клемент кивнул.

– Американцы болей и все равно получай деньги за то, что лежат в больница.

– А мы – нет? – спросил Берисфорд.

Принц пожал плечами:

– Такова жизнь в канале.

Хининщик остановился перед Омаром и налил горькую жидкость из фляжки в бумажный стаканчик. Омар, дрожа под дождем, взял его и поспешно выпил. Хининщик налил еще и протянул по стаканчику Берисфорду и Клементу. Клемент выпил все залпом. А затем демонстративно причмокнул губами и улыбнулся Берисфорду.

Берисфорд держал стаканчик двумя пальцами и смотрел на него с отвращением.

– За твое здоровье! – подбодрил его Хининщик.

– Ты сможешь, – сказал Омар.

Берисфорд вздохнул:

– Я бы лучше рому выпил.

– Мы бы все бы рому, – сказал Принц с усмешкой.

Джозеф одобрительно кивнул.

Берисфорд стоял и пялился на стаканчик, и Омар со страхом заметил, как к нему проворно приблизился Миллер.

– Какая-то проблема? – спросил Миллер, вынув изо рта окурок сигары.

– Не хочет пить, – сказал Хининщик.

– В самом деле?

Миллер присмотрелся к Берисфорду и вздохнул.

– Опять ты. Что ты вечно создаешь мне трудности?

Берисфорд стоял молча.

– Пей хинин, – сказал Миллер.

– Я уже вчера, сэр.

– Ну, слава те господи, но его приносят каждый день. Я, конечно, понимаю, что с мозгами у тебя не очень, но суть в том, что тебе придется выпить его снова.

Берисфорд словно не слышал его.

– Пошевеливайся, черт возьми, ты теряешь драгоценное время.

Под моросящим дождем Берисфорд опустил взгляд на стаканчик у себя в руке. В приходе Святого Андрея, где он вырос, был пруд, к которому он ходил иногда по воскресеньям после службы. Если никого не было поблизости, он раздевался, заходил в воду и плавал. В воде, испещренной тенями и солнечными бликами, прохладные места чередовались с теплыми, и ему нравилось чувство скольжения нагого тела между ними. Однако то ощущение влаги на коже совсем не походило на то, что он чувствовал под дождем, и он подумал, не в том ли дело, что в одну влагу он погружался по доброй воле, а другая низвергалась на него сама, нравилось ему это или нет.

– Мне надо идти дальше, – подал голос Хининщик.