Кристин Уэбб – С чистого холста (страница 4)

Момент столкновения я помню, мягко говоря, неотчетливо. Сотрясение мозга гарантировало отрывочные воспоминания об этом событии. Однако то, как я выхожу из дома в тот день, я помню совершенно ясно. Помню, как я думала: «Ну, вот и все». Улица выглядела обычно, и было так грустно осознавать, что я вижу ее в последний раз. Хорошо было бы оставить записку, но я спешила и не хотела оставлять себе шанса передумать. Прежде чем это произошло, я уже поворачивала ключ в замке зажигания. Я не боялась, не нервничала. Я просто онемела. Несколько месяцев или даже лет я подозревала, что моя жизнь закончится суицидом. А когда я случайно услышала, как мама делится с моей тетей подозрениями насчет меня, причин бороться совсем не осталось.

Автомобильную аварию по крайней мере можно выдать за несчастный случай. Конечно, сначала людям будет грустно, но это можно пережить. Именно так я думала, когда в тот день садилась за руль: «Они все это переживут». Все оставшиеся во мне чувства я вдавила ногой в педаль газа: шестьдесят… семьдесят… восемьдесят. Скоро все закончится. Борьбы больше не будет. Возможно, я проиграла, но во всяком случае борьбы больше не будет.

– Я набирала сообщение. – Я убираю растрепанные пряди за уши. – Переписывалась за рулем. Банальность, да? Мама никогда бы больше не разрешила мне сесть за руль, если бы узнала.

Надеюсь, Элла это съест. Стыдно, конечно, но все же это лучше, чем рассказать правду. Ну же, Элла. Поверь мне. Я отправляю ей мысленные сигналы через облачко кудрявых волос: «Поверь мне».

Элла прищуривается. Поворачивается ко мне и оценивающе меня осматривает.

Я пытаюсь сохранять самое невинное, самое искреннее выражение лица, на которое только способна. Я даже руки сложила, как бедная овечка.

Элла смотрит так, будто заглядывает прямо мне в мозг. Поджимает губы. И наконец произносит:

– Ты не набирала никакое сообщение.

Черт.

– Откуда ты знаешь? Тебя же не было в машине.

– Ну, во-первых, ты лгала, когда это говорила. Ерзала на месте, не поднимала на меня взгляд. Во-вторых, ты врезалась на очень большой скорости. Если двигаешься на такой скорости, просто невозможно набирать сообщения. Ты в прошлом году была помощником президента класса, так? Извини, но не можешь же ты быть настолько тупой.

– Разумеется, могу. – Какая дурь – защищать свою теоретическую тупость. – Куча людей переписываются за рулем!

– Куча людей – да, но ты этого не делала. Я только это хочу сказать.

Это заявление повисает между нами, и у меня нет больше сил защищать свою ложь. Но и правду сказать я еще не готова.

– Пожалуйста, не говори никому, что оленя не было, ладно? Погоди. Ты уже кому-то сказала? Своей сестре?

– Я же уже сказала, я никому ничего не говорила. С сестрой я вообще почти не разговариваю. – Элла замолкает. – Так ты не хочешь рассказать мне, что на самом деле произошло?

– Не-а, – говорю я нарочито небрежно. Она хочет быть прямой и откровенной? Я тоже могу.

– Ладно.

Я благодарна Элле, что она не тянет из меня правду силком. Бринн и Сесили в жизни не остановились бы на полпути.

Элла встает и убирает свои вещи в рюкзак, как будто готова уйти, но вдруг останавливается.

– Эй, а ты можешь оказать мне услугу?

– Какую?

Чего ей нужно? Может быть, она хочет, чтобы я познакомила ее с парнем или как-то ее преобразила? Утюжок для волос и немного туши могут кардинально изменить ее образ.

– Ты не могла бы взять себе собачку моей бабушки?

– Что?

Это что, какая-то дурацкая школьная шутка? Я посмеиваюсь, как будто поняла ее, но Элла не улыбается мне в ответ. Мой неискренний смешок затухает и заканчивается вздохом, я молчу и пытаюсь понять, что она имеет в виду.

Оказывается, что по поводу собаки Элла спросила на полном серьезе. Она впадает в возбуждение, даже подпрыгивает на месте, держась за лямки своего рюкзака.

– Тебе же есть восемнадцать, так?

– Да…

– Отлично! – Она снова плюхается на сиденье. – Бабуля вчера отправила свою собаку в приют. Говорит, та «требует слишком больших сил и затрат». Если бы у меня спросили, я бы сказала, что наша бабушка сама требует больших сил и затрат, но у меня никогда ничего не спрашивают. Короче, я правда люблю ее собаку. Только ради нее я навещала бабушку. Я спросила маму, нельзя ли оставить ее у нас – собаку, не бабушку, но у меня сестра аллергик. Хлои говорит, что у нее аллергия на собак, но на самом деле я думаю, она просто ненавидит бабушкину псину. Однажды у бабушки дома на нее напал какой-то чих, и с тех пор Хлои официально объявила себя аллергиком. В городском приюте собак убивают, чтобы не тратить на их содержание слишком много, но это, очевидно, не волнует никого, кроме меня. Но ты же можешь взять ее из приюта к себе домой, правда? Приют отдаст тебе собаку на воспитание, потому что ты совершеннолетняя, и к тому же теперь с покалеченной лодыжкой ты не можешь особо заниматься спортом. У тебя есть время на домашнего питомца.

Я несколько раз моргаю. Элла за весь наш разговор не произнесла столько слов, как только что за минуту. Она смотрит на меня с такой надеждой, а мне важно, чтобы она сохранила мою историю в секрете. Мне никогда в жизни так сильно не хотелось произвести впечатление на человека на два года младше меня.

Я не сразу отвечаю, и Элла заполняет возникшую между нами неловкую паузу.

– Я не слишком перегнула палку, сказав про покалеченную лодыжку? Наверное, не стоило так говорить. Мама говорит, в обществе я веду себя неуклюже. Я отвечаю, что называю вещи своими именами, и это общество ведет себя неуклюже. И все же, про твою ногу я грубовато выразилась. Извини.

– Ничего. Ты права. Мне по-прежнему рекомендуют ходить на костылях, так что этой осенью никакой спорт мне не светит. – Я поднимаю вверх брючину и показываю Элле распухшую лодыжку. Надеюсь, она проявит хоть каплю сочувствия, но она не обращает на мою ногу никакого внимания.

– Ясно. Все как я сказала. Так ты возьмешь себе собаку? Можно ее иногда навещать?

– Эм-м, конечно, – отвечаю я.

– Прекрасно! Спасибо! Вот ее фото.

Она достает смартфон и начинает искать нужную фотографию.

Я пытаюсь сдать назад:

– Знаешь, у меня может не получиться. Мама, вполне возможно, не разрешит мне взять собаку.

– Разрешит, потому что расстроилась из-за твоей аварии. – Элла продолжает листать галерею. – У тебя есть козырь ее сочувствия, воспользуйся им. Ты даже представить себе не можешь, что мне сходило с рук, когда я заболела пневмонией. Еще пара дней в больнице, и можно было бы просить у родителей 3D-принтер. А, вот же она! – Элла протягивает мне смартфон, показывая фотографию самой смешной собаки, какую я когда-либо видела.

– Это вообще собака? – Я беру смартфон у нее из рук и одной ладонью прикрываю экран от яркого солнца.

– Да, собака. – Элла закатывает глаза. – Это мопс. И зовут ее Петуния.

– Петуния?

– Да, Петуния. Не забывай чистить ее кривой зубик как минимум раз в неделю. Слишком сильно не обнимай, у нее и так глаза однажды чуть и орбит не вылезли. А еще протирай складки, чтобы там инфекция не завелась. – Элла кладет руки мне на плечи и серьезно смотрит в глаза. – Поверь. Инфекции в складках лучше не допускать.

– Ясно. Эм-м, я не уверена, что…

– Отлично! Спасибо сто тысяч раз. Уф, мне прям полегчало.

Я не успеваю сказать ни слова, когда Элла выхватывает смартфон из моих рук, берет рюкзак и начинает спускаться по трибуне вниз.

– Я зайду ее проведать на следующей неделе, – бросает она через плечо. – Очень тебе благодарна!

Она спускается на самый нижний ярус трибуны, поворачивает за угол и исчезает из вида. Я потеряла дар речи. Что это сейчас было? Она меня шантажирует? Чувствую себя именно так. Я оглядываюсь, словно пытаюсь понять, что именном навело меня на мысль о шантаже. И вижу только трибуну школьного стадиона в ясный солнечный день.

Я согласилась только потому, что хотела проявить доброту, думаю я про себя, вставая и растягивая больную лодыжку. Но если кто-то проявляет доброту только потому, что хочет, чтобы второй человек хранил его секрет, разве это не называется шантажом? Или чем-то типа того? Я смотрю на экран своего смартфона и понимаю, что опаздываю на рисование. Я едва не упала, пока спускалась с трибуны. Может быть, после занятия я смогу придумать подходящую причину, по которой мне никак нельзя брать эту собаку к себе домой.

Глава 3

– Извини?

Незнакомый парень в художественной галерее пытается привлечь к себе внимание.

Мне некогда болтать с ним, я и так уже опоздала. Можно ли просто притвориться, что я его не слышу? Скорее всего, нет, ведь, кроме нас двоих, здесь никого.

Я оборачиваюсь и вижу, что парень идет прямо ко мне. Он явно очень спешит, его взгляд мечется по помещению, незнакомец словно ищет выход из лабиринта. Он выглядит потерянным и слегка напуганным. Раньше я никогда его тут нет видела, это точно. Такого мальчика я бы точно запомнила. Лет ему примерно столько же, сколько мне, кудрявые темные волосы выглядывают из-под бейсболки с эмблемой «Детройт-Тайгере». Таким длинным ресницам смертельно позавидовала бы Сесили, но при этом его лицо нельзя назвать женственным. Возможно, это благодаря мощным бровям, между которыми пролегла беспокойная складка. Плечи такие широкие, что лямка сумки, накинутой на плечо, кажется совсем тоненькой. На парне темно-зеленая куртка, которая сидит на нем просто идеально, джинсы внизу пошли бахромой от постоянного контакта с полом и босыми ступнями в биркенштоках. Не так уж часто встретишь парня в бейсболке и биркенштоках. По моим представлениям, атлеты с художественными наклонностями – это что-то вроде единорогов: классные в теории, но в реальной жизни, увы, не существуют.