Кристин Хармель – Книга утраченных имен (страница 56)

Они занялись любовью сразу же, без промедлений. Острая боль, которую Ева испытала в самом начале, вскоре стихла, утонула в водовороте ощущений: от прикосновений тела Реми, запаха древесного дымка, наполнившего комнату, их горячего дыхания в холодном воздухе. Затем они уютно расположились около камина, закутавшись в одеяла, распили бутылку вина, жадно проглотили хлеб с сыром. И снова занялись любовью. На этот раз поцелуи Реми были еще более страстными и медленными, они долго ласкали друг друга, наслаждаясь каждым мгновением. Когда все закончилось, Ева, раскрасневшаяся и счастливая, легла на его обнаженную грудь и Реми поцеловал ее в макушку.

– Ева, завтра ты должна уйти, – тихо проговорил он. – Тебе необходимо перебраться через границу в Швейцарию. Я не прощу себя, если с тобой что-нибудь случится.

– Могу я остаться с тобой? – спросила она и вздохнула, когда он провел рукой по ее спутавшимся волосам.

– Милая, ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Но после войны я приеду к тебе.

– Как ты меня найдешь?

На какое-то время в комнате повисла пауза, но его руки продолжали ласкать Еву, и ее это успокаивало.

– Назови место, которое имеет для тебя особенное значение.

Она закрыла глаза, вдохнула запах его тела, от которого пахло мускусом, солью и сосной.

– Библиотека Мазарини в Париже, – сказала она. – Когда я была маленькой, раз в неделю отец приводил меня туда. Он чинил пишущие машинки для разных библиотек, до того как устроился работать в префектуру полиции; но библиотеку Мазарини я особенно любила. Я сидела на ступенях, ждала его и фантазировала, мечтала о принцах, принцессах и далеких королевствах. – Она тихо засмеялась: – Знаешь, я даже представляла себе, что однажды выйду замуж за принца на ступеньках этой библиотеки.

– Библиотека Мазарини, – повторил Реми.

– Она находится в здании Института Франции на левом берегу Сены.

Реми усмехнулся и снова поцеловал ее в макушку.

– Я знаю. Я тоже играл на ее ступеньках, когда был маленьким. Мы с мамой переходили через мост Искусств, а потом она оставляла меня на лестнице и шла в библиотеку читать. «Никуда не уходи отсюда, Реми, – говорила она мне. – На свете есть очень плохие люди». И я оставался там, воображал, что я – рыцарь, который сражается с врагами, пришедшими украсть книги.

Ева села и в недоумении посмотрела на него:

– Как думаешь, я могла тебя там видеть?

– Все может быть. Я приходил туда несколько лет подряд, пока мама не умерла. Это случилось летом, мне тогда было двенадцать. После этого я туда не возвращался.

– Когда папа начал работать в префектуре, я тоже перестала приходить туда. – Ева покачала головой и снова легла ему на грудь. Быть может, принц, о котором она так часто мечтала в детстве, находился тогда совсем близко? Такое удивительное совпадение скорее не случайность, а знак судьбы. Ева удовлетворенно вздохнула: – Как грустно, что ты потерял мать в столь юном возрасте, Реми. Ты никогда мне о ней не рассказывал.

– Я всегда думал, что от воспоминаний меньше боли, если запрятать их глубоко в себе. Но, возможно, я ошибался. Сейчас мне кажется, что боль стихает, когда ты делишься ею.

Глаза у Евы наполнились слезами. Она кивнула:

– Ты всегда можешь делиться со мной.

– Да, теперь знаю. – Реми снова поцеловал ее в голову. – А давай, когда война закончится, мы снова придем туда? К библиотеке Мазарини?

Она улыбнулась, прижимаясь к его груди:

– Париж опять станет прежним, и никто уже не будет глазеть на меня только потому, что я – еврейка. Просто два обычных человека встретятся на лестнице около библиотеки.

Они снова замолчали, веки Евы начали тяжелеть. Она уже почти задремала, когда Реми вдруг опять заговорил:

– Ты сказала, что мечтала выйти там замуж.

– Знаю, звучит глупо.

– Вовсе нет. – Реми подождал, пока Ева поднимет на него глаза. – А что, если мы так и сделаем?

– Что сделаем?

– Поженимся. На лестнице библиотеки Мазарини.

– Реми, я… – но Ева не смогла закончить фразу. Она закрыла глаза, чувствуя, как разрывается ее сердце. Ей очень хотелось выйти за него, она ничего еще так сильно в жизни не желала. Но что ей делать с мамусей – женщиной, которая значила для нее все и которая все потеряла? Она никогда бы не простила Еву, если бы поняла, что та отвернулась от иудаизма. Но и сказать «нет» Ева тоже не могла, в конце концов, решение должна принимать она, а не мать. Ужасно жить, все время оглядываясь на чужие предрассудки. Она не знала, какой ей дать ответ.

Ева открыла глаза и увидела, как Реми наблюдает за ней, и по выражению его лица поняла, что он догадался о ее мыслях.

– Твоя мать, – тихо сказал он, – она, конечно, не одобрит.

– Это не имеет значения, – сказала Ева и вытерла скользившую по щеке слезу.

– Еще как имеет, – нежно возразил он и поцеловал ее в лоб. – Семья – это все, а сейчас твоя семья разрушена.

– Однажды она поймет. Сейчас она просто зла, зла и напугана. И очень сильно тоскует по папе…

– Ее невозможно в этом винить. – Реми погладил Еву по волосам. – Она боится, что ты полюбишь человека, который окажется другим, не таким, как ты, другой веры, и тогда она лишится и тебя.

– Но это неправда. Она никогда не потеряет меня. Я постараюсь переубедить ее. Реми, мы с тобой обрели друг друга – на то была воля свыше.

– Тогда будем верить в то, что она поможет нам снова соединиться. – Он глубоко вздохнул. – Как бы я ни любил тебя, я не могу просить тебя провести со мной всю свою жизнь, пока твоя мать не поймет.

– Но, Реми…

– Если мы так много друг для друга значим, тогда у нас еще масса времени. Но я не хочу, чтобы из-за меня ты потеряла последнего родного человека. Я слишком тебя люблю, чтобы так поступить.

– Я тоже тебя люблю. – Ева чувствовала, как в темноте слезы катились по ее лицу и падали на грудь Реми. – Прости меня, Реми, прости, но я такая слабая.

– Ева – ты самый сильный человек изо всех, кого я знаю, и даже теперь у тебя хватает сил совершать правильные поступки, пускай они и разбивают тебе сердце.

И хотя Ева согласилась с его словами, она понимала, что будет сожалеть об этом мгновении до конца своих дней.

– Я поговорю с ней, как только она окажется в Швейцарии. Постараюсь убедить ее. Я просто не могу бросить мать, ведь тогда все ее обвинения окажутся справедливыми. И я превращусь в того человека, которого она так боялась увидеть во мне. Я никогда не прощу себя, если причиню ей такую боль.

Реми осторожно взял ее за подбородок и заглянул в глаза:

– Знаю, милая.

– Но ты ведь все равно вернешься ко мне? После войны?

– Разумеется. Мы встретимся на лестнице библиотеки Мазарини и будем жить долго и счастливо.

– Ani l’dodi v’Dodi li, – прошептала она.

– Что это значит?

– Перевожу с иврита: «Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне». Это из Шир аШирим, или Песни песней. Так… так говорят друг другу люди, когда женятся и обещают всегда быть вместе.

Реми улыбнулся ей:

– В таком случае: Аni l’dodi v’Dodi li. – Он наклонился и поцеловал ее, но поцелуй был таким легким, словно он уже покинул ее.

И хотя внутри у нее все сжималось от неуверенности, а огонь в камине начал гаснуть и в доме стало темно и холодно, сон в конце концов сморил Еву. Сказалась усталость последних дней и радость от воссоединения с Реми. А он продолжал гладить ее по волосам, пока она окончательно не уснула.

Глава 28

Еве снилось, что она стоит на ступеньках библиотеки Мазарини в белом платье и ждет жениха, но того все нет и нет. В момент резкого пробуждения ее лицо было залито слезами. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, что она не в Париже, ее никто не бросал у алтаря и Реми все еще рядом с ней.

Но, заморгав от утренних лучей солнца, проникавших сквозь жалюзи на окнах маленького дома, она поняла, что в комнате холодно, огонь в камине погас, а Реми все-таки исчез.

Ева вскочила с бешено бьющимся сердцем, но на кухне и в ванной никого не оказалось. Она решила, что Реми вышел продышаться, и открыла входную дверь. Ледяной воздух ударил ей в лицо. Сад тоже был пуст, а на ступенях ровным слоем лежал только что выпавший снег. Значит, он ушел несколько часов назад, раз его следы успело замести.

Ева совсем замерзла, она закрыла дверь и вернулась в дом. Тут-то она и заметила листок бумаги на маленьком деревянном столике, рядом с которым спала в эту ночь. Письмо было адресовано ей, и, когда она начала его читать, последняя надежда растаяла в один миг.

Дорогая Ева!

Рядом с тобой я поверил, что чудо возможно, я буду хранить в сердце, как сокровище, ночь, которую мы провели вместе, и ждать новой встречи. Я очень надеюсь, что мы дождемся перемен к лучшему.

Любимая, сегодня вечером ты должна отправиться в Швейцарию. Для тебя это единственный шанс выжить, а ты должна жить, Ева. Не сдавайся. Я сказал отцу Буисони, чтобы он дождался тебя; когда стемнеет, возвращайся в его дом, он поможет тебе перебраться через границу.

Ева, ты должна знать, что я люблю тебя и буду любить до конца дней.

Я принадлежу возлюбленной моей, а возлюбленная моя – мне.

Ева дважды перечитала письмо, и слезы катились по ее щекам. Реми оставил ее и ушел посреди холодной ночи, потому что знал, что ей не хватит сил исполнить свое обещание о вечной любви, и мысль эта ранила ее до глубины души. Она сама во всем виновата, знала ведь, что поступает неправильно. В конце концов, ее мать смотрела на жизнь через призму своего гнева и горечи утраты. Но почему Ева позволила точке зрения матери определять ее жизнь? Ее будущее?