Кристин Хармель – Книга утраченных имен (страница 49)
Он что-то говорил по-немецки, и, хотя война закончилась больше шестидесяти лет назад, я невольно вздрогнула и у меня сильно забилось сердце. Он удивленно посмотрел на меня и отошел в сторону, как только убедился, что я твердо стою на ногах.
–
Я, к счастью, быстро прошла паспортный контроль, поменяла валюту и встала в очередь на такси. Через несколько минут я уже села в машину. Водитель что-то спросил по-немецки, и снова мне с трудом удалось подавить нахлынувшую тревогу.
– Простите, я не говорю по-немецки, – ответила я, захлопывая дверцу.
– А, англичанка?
– Да.
– Я спросил, где ваш багаж? – Он говорил с сильным акцентом, но я все равно обрадовалась, что мы можем с ним пообщаться. Он, наверное, лет на десять моложе меня, и своим зачесом на лысине напомнил мне моего покойного мужа Луиса.
– Я взяла с собой только эту сумку. – И показала на лежащую рядом со мной на сиденье дорожную сумку. – Я здесь ненадолго.
– Значит, вас отвезти в отель?
– Вообще-то я собиралась в Берлинскую Центральную и Земельную библиотеку. – Достав из сумочки листок, я прочла вслух адрес.
Кивнув, он тронулся с места, а потом посмотрел на меня в зеркало заднего вида:
– Что вас привело в Берлин?
Я задумалась, как ему ответить:
– Скажем так, я хочу встретиться со старым другом.
Берлин современный и шумный город, я даже не ожидала, что здесь так красиво. Я знаю, что под конец войны он сильно пострадал, так же как и Франция, и меня поразило, как он возродился и помолодел. Кто бы мог подумать, что шестьдесят лет назад город лежал в руинах? А интересно, как сейчас выглядит Ориньон, он тоже перестроен, сохранились ли на нем старые шрамы? И что стало с церковью отца Клемана? Уцелела ли она?
Когда через полчаса такси остановилось около библиотеки, я почувствовала себя эмоционально опустошенной. Но «Книга утраченных имен», словно песня сирены, все сильнее манила меня к себе, и я была бессильна в борьбе с воспоминаниями, которые накатывали на меня, как волны.
– Желаю вам хорошо провести время с вашим другом, – весело пожелал мне водитель. Я протянула ему несколько новых купюр, он помог мне вытащить с сиденья мою сумку. Когда такси уехало, я наконец-то повернулась лицом к библиотеке, и мое сердце забилось быстрее.
Огромное здание, с сотней одинаковых окошек, несмотря на современную угловатую архитектуру, чем-то напомнило мне библиотеку Мазарини в Париже. Я пыталась прогнать воспоминания о том, сколько раз я стояла и ждала на тех ступенях, ждала будущего, которое так и не пришло. Такое невозможно забыть. Картины прошлого буквально обступили меня со всех сторон. Я медленно поднялась к входной двери и открыла ее.
Внутри, пока мои глаза привыкали к полумраку, я сделала глубокий вдох. Удивительно, каким знакомым казалось мне это место, хотя я никогда здесь не бывала. Если ты влюбляешься в книги, то рядом с ними ты всегда будешь чувствовать себя как дома, даже там, где ты чужая. Я направилась к столику в конце длинного холла. Сидящая за ним молодая женщина подняла глаза и улыбнулась мне.
–
Я покачала головой:
– Извините, но вы говорите по-английски?
Она наморщила лоб:
– Мой английский не очень хорош.
–
Молодая женщина оживилась.
–
«Так странно, – подумала я, – говорить по-французски в Германии, в стране, которая давным-давно пыталась стереть мой народ с лица земли». Я объяснила ей по-французски, что приехала встретиться с Отто Кюном, и сама удивилась, услышав, как дрожит мой голос.
–
Я глубоко вздохнула. Внезапно я почувствовала, что вот он и настал, решающий момент.
– Je suis…[18] – Я запнулась, потому что совершенно неважно – кто я такая. Главное, зачем я сюда приехала. Поэтому просто сказала ей, что я здесь из-за книги.
Она склонила голову набок:
–
–
Глава 25
К январю тучи над Ориньоном стали сгущаться, а Реми до сих пор так и не вернулся. Зима была холодной, одной из самых суровых на памяти Евы, продуктовые пайки стали совсем скудными. Германия теперь несла серьезные потери: союзники бомбили Берлин, а Красная армия вторглась в Польшу и отбросила немцев на запад. И чем тяжелее становилось положение нацистов, тем, казалось, сильнее они вымещали свою злобу на французах. Здесь, в горах, на юго-востоке Франции, ощущалась острая нехватка топлива и еды. Даже фермер, снабжавший мадам Барбье продуктами, исчез, а значит, времена, когда в ее пансионе иногда могли подать на ужин жареного цыпленка, канули безвозвратно. Большинство людей, которых Ева знала по подполью, каждый месяц отдавали часть своего пайка детям, чтобы те нормально питались и смогли совершить переход через горы, при этом сами жертвователи сильно исхудали. Иногда, глядя в зеркало, Ева с трудом узнавала свое осунувшееся лицо с заострившимися чертами.
В начале декабря, накануне Хануки, французская полиция арестовала Жозефа, карманы которого были набиты продуктовыми карточками. Его отдали немцам, но вскоре каким-то чудом, возможно благодаря тому, что отец Клеман отправился в Виши к высокому немецкому начальству, его отпустили. Когда Жозеф вернулся в Ориньон со сломанной рукой в гипсе, он рассказал, что немцы не догадались о его связях с Сопротивлением, его арестовали по подозрению в сбыте поддельных продуктовых карточек. Он воспользовался их оплошностью и удачно сыграл доставшуюся ему роль, в итоге отсидел две недели в тюрьме и получил строгое предупреждение, что если его еще раз поймают, наказание будет гораздо строже.
– Представляешь, что было бы, узнай они, что на самом деле я – еврей? – сказал он однажды вечером за обедом с Евой и мамусей. Он улыбнулся, но взгляд его был невеселым.
Однако посреди этого ужаса и мрака были и светлые моменты. После ареста Жозефа его отношения с Женевьевой стали серьезнее, хотя Ева знала, что он до сих пор не сказал ей своего настоящего имени. Но, с другой стороны, имена – это всего лишь слова, Ева хорошо это усвоила. Несмотря на это они казались ей счастливой влюбленной парой. Вечерами, когда Жозеф был в Ориньоне, Женевьева уходила из их потайной библиотеки пораньше, и ее глаза радостно сияли от предвкушения ночи, которую она проведет с ним в амбаре на чердаке под теплыми шерстяными одеялами.
– Как думаешь, он когда-нибудь сделает мне предложение? – робко спросила она однажды Еву. – Мне часто снится сон, что я иду к Жерару по дороге, устланной лепестками цветущей вишни, а в руках у меня – букет лилий. Сон всегда обрывается, прежде чем я успеваю до него дойти, но просыпаюсь я с чувством, что у нас еще есть надежда. Возможно, он сделает мне предложение после того, как закончится война?
– Может быть, – с улыбкой согласилась Ева, но в ее душу закралось сомнение, что Женевьева просто обманывает себя. Казалось, конец войне никогда не наступит, но что, если перелом уже произошел? Судя по всему, Германия проиграла Битву за Атлантику, к тому же немцев начали теснить как с востока, так и с запада, если судить по запрещенным радиорепортажам Би-би-си, которые мамуся и мадам Барбье иногда слушали в пансионе. Возможно ли, что Франция будет спасена? И Реми вернется к ней? Иногда Ева позволяла себе немного помечтать о будущем, в котором они будут вместе и ее отец вернется из Освенцима. Но она понимала, что тешит себя ложными иллюзиями, воображая, что ее татуш выживет. В такие минуты ей казалось, что и ее мечтам о жизни с Реми также не суждено сбыться.
В последнюю субботу месяца Ева и Женевьева весь день готовили документы для группы маки, прятавшихся в лесах около Ориньона. Силы и численность повстанцев постоянно росли, а их маленькая «контора» по подделке документов просто не успевала справляться с работой. Детей тоже стало больше. В разных домах в городе скрывалось около сорока ребятишек, почти все они приехали из Парижа и теперь ждали, когда потеплеет и они смогут перебраться через Альпы. Ева не приступала к их документам, так как в этом пока не было необходимости, – дети еще не скоро смогут покинуть город.
– Ты никогда не вспоминаешь о своей жизни до войны? – тихо спросила Женевьева, нарушая молчание. Она работала над удостоверением личности молодого темноволосого мужчины, а когда подняла глаза и посмотрела на Еву, вид у нее был встревоженный.
– Иногда, – ответила Ева после долгой паузы. – Но, согласись, эти воспоминания такие мучительные. Думать о том, какая у нас была когда-то жизнь.
– И какая могла быть. – Женевьева осторожно прикоснулась пальцами к фотографии мужчины. – Он так похож на моего брата.
– Я не знала, что у тебя есть брат.
– Брат-близнец. – Она улыбнулась нежной и грустной улыбкой. – Его звали Жан-Люк. Иногда мы доводили друг друга до белого каления, но были лучшими друзьями. А потом его призвали в армию, и в мае 1940-го он погиб на фронте. У него не было никаких шансов выжить.