Кристин Ханна – Улица Светлячков (страница 24)
Главной ее проблемой снова оказался возраст. На продвинутые курсы по журналистике и телевещанию ее не брали, сколько она ни пыталась пробиться, сколько ни уговаривала, – сдвинуть с места огромную бюрократическую махину государственного университета даже ей было не под силу. Оставалось только ждать.
А ждать она не очень-то умела.
Она повернулась к Кейт и прошептала ей на ухо:
– Вот скажи, чего им дались естественные науки? Можно подумать, без геологии в журналисты не берут.
– Тсс.
Талли нахмурилась и откинулась на спинку стула. Они сидели в Кейн-Холле, одной из самых больших аудиторий в кампусе. Со своего места на самой верхотуре, втиснутого среди еще пяти сотен таких же мест, занятых другими студентами, она едва видела преподавателя, который, к слову, оказался даже не настоящим преподавателем, а всего лишь его ассистентом.
– Пошли, потом купим у кого-нибудь конспекты. Редакция газеты открывается в десять.
Кейт на нее даже не взглянула, так и продолжала строчить.
Талли со стоном села обратно, брезгливо скрестила руки на груди и принялась считать минуты до конца лекции. Едва прозвенел звонок, она вскочила на ноги:
– Слава богу. Пойдем отсюда.
Кейт отложила ручку, собрала исписанные страницы в стопку и аккуратно вложила в тетрадь.
– У тебя тут бумажная фабрика или что? Пойдем уже. Я хочу познакомиться с редактором.
Кейт встала, закинула рюкзак на плечо.
– Не дадут нам работу в газете, Талли.
– Так, тебя зря, что ли, мама учила позитивному настрою?
Они спустились по лестнице, смешались с шумной толпой студентов.
Снаружи яркое солнце освещало мощенный кирпичом внутренний двор, который все привыкли называть Красной площадью. Возле библиотеки Суззало кучковались патлатые студенты с плакатами «Требуем очистить Хэнфорд»[56].
– Хватит уже жаловаться маме каждый раз, когда что-то не по-твоему, – сказала Кейт по пути к Кводу[57]. – Нам даже на занятия по журналистике раньше третьего курса ходить не полагается.
Талли остановилась:
– Ты что, не идешь со мной?
Кейт лишь улыбнулась, не сбавляя шаг.
– Нам ничего не светит.
– Но ты ведь пойдешь? Мы же команда.
– Конечно, пойду.
– Так и знала. Ты просто прикалываешься.
Продолжая разговаривать, они шли по Кводу мимо пышно зеленеющих вишневых деревьев, мимо газонов, покрытых густой сочной травой, мимо компаний студентов в разноцветных шортах и футболках, игравших во фрисби и сокс.
Талли остановилась возле здания, в котором располагалась редакция газеты.
– Говорить буду я.
– Какая неожиданность.
Смеясь, они вошли в здание и представились потрепанного вида парню за стойкой в вестибюле, который показал им дорогу к кабинету главного редактора.
Встреча заняла от силы минут десять.
– Я же говорила, что мы еще не доросли, – сказала Кейт на обратном пути.
– Не беси. Я начинаю думать, что ты не хочешь становиться журналисткой.
– Вот уж враки, думать ты вообще не приучена.
– Сучка.
– Грымза. – Кейт обняла ее за плечи. – Пошли уже домой, Барбара Уолтерс[58].
Талли так расстроилась из-за разговора с редактором, что Кейт до самого вечера уговаривала ее приободриться.
– Ну ладно тебе, – наконец сказала она несколько часов спустя, когда они с Талли сидели в своей крохотной комнатке. – Давай собираться. Ты же хочешь круто выглядеть на вечеринке?
– Да плевать я хотела на эту идиотскую вечеринку. Можно подумать, меня интересуют сопливые студенты.
Кейт отчаянно старалась сдержать улыбку. Талли все делала с размахом – воодушевлялась от души, но и огорчалась горше некуда. В университете это стало еще заметнее. Но, странное дело, в отличие от Талли, которую теперь будто сильнее бросало из крайности в крайность, Кейт, наоборот, понемногу расслаблялась. Она чувствовала себя с каждым днем все более уверенной, зрелой, готовой ко взрослой жизни.
– Любишь ты все драматизировать. Если хочешь, можешь меня накрасить.
Талли подняла взгляд:
– Серьезно?
– Полжизни ждать не буду, так что пошевеливайся.
Талли подскочила, схватила Кейт за руку и потащила по коридору к душевой, где несколько десятков девушек уже мылись, вытирались, сушили волосы.
Они постояли в очереди, приняли душ и отправились обратно к себе. К счастью, двух других соседок дома не было. В крохотной каморке, заставленной шкафами и столами, с трудом помещалась двухъярусная кровать их соседок-старшекурсниц, а места, чтобы развернуться, едва хватало для двоих. Сами они спали не здесь, а в огромной общей спальне с кучей кроватей в дальнем конце коридора.
Талли почти час потратила на макияж и прически, затем достала заранее купленные отрезы ткани – золотой для себя, серебристой для Кейт, – тут стянула ремнем, там закрепила булавкой, и получились две божественные тоги.
Когда она закончила, Кейт посмотрелась в зеркало. Сверкающая серебром ткань прекрасно шла к ее бледному лицу и золотистым волосам, зеленые глаза так и сияли. После стольких лет в образе ботаника она до сих пор иногда удивлялась тому, как здорово может выглядеть.
– Ты гений, – сказала она.
Талли покружилась, демонстрируя свой наряд:
– Как я выгляжу?
Золотая тога подчеркивала ее большую грудь и тонкую талию, щедро начесанные, залитые лаком волосы волнами струились по плечам, как у Джейн Фонды в «Барбарелле»[59]. Голубые тени и густая подводка придавали лицу экзотический вид.
– Выглядишь потрясно, – сказала Кейт. – Парни с ног попадают.
– Слишком ты много думаешь о любви, начиталась своих романчиков. Эта вечеринка для
– Подозреваю, что с ними, но проверять не планировала. Хотя от свидания не откажусь.
Талли взяла ее под руку и повела по коридору, затопленному болтовней и смехом. Вокруг сновали туда-сюда девушки разной степени одетости со щипцами для завивки, фенами и простынями.
Внизу, в большой гостиной, какая-то девчонка учила подруг танцевать хастл.
Выйдя на улицу, Кейт и Талли смешались с толпой, плывущей мимо. Стоял теплый сентябрьский вечер, люди были повсюду. Вечеринки планировались почти в каждом братстве. Девушки из разных общин группками стекались к домам пригласивших их братств – кто в костюмах, кто в обычной одежде, кто вообще почти без одежды.
Большой квадратный дом братства «Фи-Дельта», сравнительно современной постройки, весь из стекла, металла и кирпича, стоял на углу улицы. Внутри скрывались потертые стены и еле живая, расшатанная, уродливая мебель; богатством декора комнаты напоминали тюремные камеры годов этак пятидесятых. Впрочем, их было толком и не разглядеть, такая собралась толпа.
Утрамбованные плотно, как сельди в бочке, студенты хлестали пиво из пластиковых стаканов и покачивались под музыку. «Кричи!»[60] – подначивал голос из колонок, и все подпевали и подпрыгивали в такт.
Все присели на корточки, на мгновение замерли, а потом вскинули руки и подскочили снова, выкрикивая слова песни.
Как обычно, едва оказавшись на вечеринке, Талли «включилась». Тут же сошел налет грусти, расцвела прежде неуверенная улыбка, улетучилось раздражение из-за неудачи. Кейт восхищенно наблюдала за подругой, моментально захватившей всеобщее внимание.
«Кричи!» – смеясь, подпевала Талли. Парни придвигались ближе, тянулись к ней, точно мотыльки к пламени, но она будто и не замечала. Схватив Кейт за руку, она нырнула в толпу танцующих.
Кейт сама не помнила, когда в последний раз так веселилась.