Кристин Ханна – Улица Светлячков (страница 13)

Талли уселась на ствол поваленного дерева, полусгнивший, заросший мхом, окруженный мохнатым ковром густой травы.

Кейт села рядом, так близко, что их колени почти соприкасались. Они разом подняли головы к усыпанному звездами небу. Плеск речной воды, звонко устремлявшейся им навстречу, звучал задорно, точно девичий смех. Мир вокруг замер, затих, и даже ветер будто бы затаил свое прохладное дыхание и оставил их совсем одних в этом волшебном месте, прежде казавшемся таким непримечательным – мало ли у реки излучин, которые затапливает по осени.

– Интересно, кто придумал название нашей улицы, – сказала Талли. – Ни одного светлячка тут не видела.

Кейт пожала плечами.

– У старого моста есть улица Миссури. Может, кто-то из первопоселенцев заскучал по родным краям.

– А может, дело в волшебстве. Волшебная улица. – Талли повернулась к ней: – И тогда получается, это судьба: мы должны были подружиться.

Ее слова звучали так непреклонно, что Кейт пробрал озноб.

– Пока ты к нам не переехала, я думала, что это просто дорога, которая никуда не ведет.

– Теперь это наша дорога.

– Когда вырастем, можем поехать куда угодно, куда захотим.

– Мне без разницы, где быть.

Кейт почудилась в голосе подруги какая-то затаенная печаль, которой она не могла разгадать. Когда она повернулась, Талли глядела в небо.

– О маме думаешь? – осторожно спросила Кейт.

– О ней я стараюсь не думать.

Повисла долгая пауза, потом Талли сунула руку в карман, достала пачку «Вирджинии слимз» и закурила.

Кейт очень старательно делала вид, что ничуть не возражает.

– Хочешь затянуться?

Выбора не было, и Кейт это прекрасно понимала.

– Э-э. Давай.

– Если бы у меня была нормальная мать… ну, в смысле, если бы она не болела, я хоть могла бы ей рассказать, что со мной случилось на той вечеринке.

Кейт, едва вдохнув дым, судорожно закашлялась.

– Часто об этом вспоминаешь?

Талли откинулась назад, прислонилась спиной к бревну и забрала у нее сигарету. После паузы она сказала:

– Кошмары снятся.

Кейт ужасно хотелось сказать что-нибудь дельное, да только она не знала что.

– А твой папа? С ним нельзя поговорить?

Талли отвела взгляд.

– Я не уверена, что она вообще в курсе, кто мой отец. – Ее голос звучал едва слышно. – А может, он узнал про меня и сбежал.

– Это как-то сурово.

– Жизнь вообще суровая. Но зачем мне они, когда у меня есть ты, Кейти? Ты мне помогла это пережить.

Кейт улыбнулась. Воздух между ними мешался с вонючим сигаретным дымом, от которого слезились глаза, но ей было плевать. Ее лучшая подруга здесь, с ней рядом, – вот что самое главное.

– Для этого друзья и нужны.

Следующим вечером, дочитывая последнюю главу «Изгоев»[26], Талли услышала, как мать орет на весь дом:

– Талли! Открой, блин, дверь!

Она грохнула книгой о стол и, спустившись в гостиную, обнаружила мать распростертой на диване перед теликом: в руках бонг, на экране – «Счастливые дни»[27].

– От тебя до двери два шага.

Мать пожала плечами:

– И что?

– Ну хоть бонг свой спрячь.

Дымка театрально вздохнула и, свесившись с дивана, сунула бонг под стоявший рядом столик. Только слепой не заметит. Но на большее она, по-видимому, была не способна.

Талли пригладила рукой волосы и открыла дверь.

На пороге, держа перед собой запеканку, укутанную фольгой, стояла невысокая, темноволосая женщина. Карие глаза ее были подчеркнуты ярко-синими тенями, на круглых щеках лежали, пожалуй, слишком плотным слоем румяна розового оттенка, призванные создавать иллюзию высоких скул.

– Ты, наверное, Талли. – Голос у нее оказался неожиданно высокий. Девичий, энергичный, очень идущий к ее глазам, в которых блестели задорные искорки. – Я мама Кейт. Прости, что явилась без звонка, у вас занято было.

Талли вспомнила про телефон у материной постели, про вечно снятую трубку.

– А-а.

– Я вам с мамой принесла запеканку с тунцом на ужин. Ей, наверное, сейчас не до готовки. У моей сестры пару лет назад был рак, так что я знаю, о чем говорю.

Она улыбнулась, но через несколько мгновений тишины ее улыбка померкла.

– Ты меня не пригласишь зайти?

Талли оцепенела. Добром это не кончится.

– Э-э, да, конечно.

– Спасибо.

Миссис Маларки протиснулась мимо нее и вошла в дом.

Дымка все так же лежала, распластавшись, на диване, с горкой марихуаны прямо на животе. Она ошалело улыбнулась, попыталась подняться, но не сумела. Рухнув обратно на диван, она несколько раз тихонько выругалась и тут же захихикала. В доме нещадно воняло травой.

Миссис Маларки замерла на месте. В замешательстве наморщила лоб.

– Я Марджи, ваша соседка, – сказала она.

– А я Дымка, – сообщила мать Талли, снова пытаясь подняться. – Очень приятно. Просто офигеть как.

– И мне.

Ровно одно чудовищное, неловкое мгновение они молча разглядывали друг друга. Талли была уверена, что острый взгляд миссис Маларки уже приметил все: и бонг под журнальным столиком, и прозрачный пакет с травой рядом на полу, и пустой, опрокинутый винный бокал, и коробки из-под пиццы на столе.

– Хотела вам сказать, что я почти каждый день дома, так что буду рада помочь, отвезти вас к врачу, в магазин сходить – что попросите. Я хорошо себе представляю, как на людей действует химиотерапия.

Дымка недоуменно нахмурилась:

– А у кого рак-то?

Когда миссис Маларки повернулась к Талли, той захотелось забиться в какой-нибудь уголок, свернуться калачиком и умереть.

– Талли, покажи нашей офигенной соседке с запеканками, где у нас кухня.

Талли почти бегом рванула на кухню. Стол в этом розовом аду был завален упаковками от фастфуда, в раковине громоздилась немытая посуда, кругом стояли набитые окурками пепельницы – и мать ее лучшей подруги все это увидит, все эти жалкие свидетельства ее жалкой жизни.

Миссис Маларки прошагала мимо, нагнулась к духовке, поставила форму с запеканкой на решетку и, толкнув дверцу бедром, повернулась к Талли.