Кристианна Брэнд – Кот и мышь (страница 16)

За свою беспечную и веселую жизнь Катинка никогда не испытывала по отношению к себе таких чувств, как ненависть, быть может, даже таких, как неприязнь. Теперь же Карлайон наносил ей жестокие удары своим гневом и презрением, а она вела себя как спаниель, несправедливо побитый хозяином и все же трущийся о его ноги. «Если это любовь, — думала она, — то как счастлива я была прежде!»

Вечером к ней в комнату пришла миссис Лав утешить ее.

— Не воспринимайте это так тяжело, милая. Вы не могли этому помешать. Рано или поздно она все равно бы себя увидела, и лично я думаю, что это лучше, чем если бы она надрывала свое бедное сердечко, постоянно плача из-за зеркала. Мистер Карлайон велел дать ей морфий — у нас есть запас на случай, если он понадобится; доктор сказал, чтобы мистер Карлайон и я сами решали, когда ей требуется доза. Все дело в психике. Беда в том, что когда наркоманов лишают дозы, они... ведут себя скверно. Но это не их вина — кто мы такие, чтобы судить их? Я смотрю на бедного мистера Карлайона и думаю: «Ну, если вы не можете быть терпеливы с ней, то я могу...» Пейте ваше молоко — на этот раз в нем нет ничего лишнего! — Сиделка добродушно засмеялась.

— Она выглядела очень несчастной, пока наркотик не подействовал?

Миссис Лав пригладила крашенные перекисью волосы.

— Ну... она была расстроена. Но такое случается каждый день. Я пробыла с ней уже пять месяцев — девять недель в лечебнице, а потом здесь. Между нами говоря, жизнь тут не сахар — не на что смотреть, кроме автобусов, которые едут через долину в Суонси. Я взяла несколько выходных и поехала в город, но здесь начались неприятности. Мистер Карлайон не может справляться с ней без меня.

— Она действительно нуждается в уходе?

— Не столько в уходе, сколько в присмотре. В зависимости от того, что делает доктор с ее лицом и принимает ли она наркотики. Но оставлять ее одну нельзя — это небезопасно.

— В каком смысле? — испуганно спросила Тинка.

— Она постоянно пытается покончить с собой — один раз добралась до морфия... За ней нужен глаз да глаз. Мистер Карлайон боится, что она бросится в Таррен...

— В Таррен?

— Что-то вроде каменоломни на склоне горы, где кончаются пещеры. На здешнем языке ее называют Таррен-Гоч — это означает Красная Пропасть. Конечно, она вовсе не красная, но там была какая-то битва бог знает сколько лет назад, и крови, должно быть, натекло порядочно...

Тинка вспомнила, как едва не свалилась туда.

— Она в самом деле пыталась бросится в пропасть?

— Нет пока, но мы этого опасаемся. Я крепко держу ее за руку, когда вывожу на прогулку?

— Значит, она ходит гулять?

— Милая моя, она ведь такой же человек, как мы с вами, только лицом не вышла. Ей нужны движения и воздух — не запирать же ее в комнате, потому что она выглядит не лучшим образом. Мы берем с собой плотную вуаль, и если бы встретили кого-нибудь, она бы быстро ее надела. Только на горе никого не бывает, кроме нескольких ребятишек или пары парней из Нита. Мы сразу прячемся за скалой, и вряд ли нас хоть раз видели. — Сиделка вздохнула. — Прогуливаться в сырости по склону горы с существом, которое и сказать-то толком ничего не может! Право, не знаю, чего ради я это делаю. Я все время говорю мистеру Карлайону, что должна уехать, но он умоляет меня остаться. «Она привыкла к вам, миссис Лав. Когда вы отлучаетесь на минуту, сразу что-то идет не так...» Но мой дружок сыт по горло тем, что я торчу в этой глуши, когда он в Лондоне.

— У вас есть дружок? — отозвалась Катинка. — Вам повезло, в отличие от меня! — Лучше говорить об этом, чем об Анджеле и Карлайоне (если только ее дружок — не Карлайон).

— А почему бы и нет? — Миссис Лав самодовольно усмехнулась, болтая маленькими толстыми ногами. И это не мистер Лав — уверяю вас! Лав сбежал через неделю после свадьбы, и с тех пор я его ни разу не видела. «Можете передать ему, что любовь я вместе с ним не потеряла, — сказала я адвокату. — У меня есть друг, который стоит трех таких!» «Что, уже?» — удивился адвокат. «Я не трачу время зря», — ответила я. После того как мистер Лав сбежал, я ходила в кино, чтобы отвлечься, и однажды села рядом с моим будущим дружком — до тех пор я его в глаза не видела, честное слово! Он смотрел на меня, а я все глаза выплакала, хотя фильм был с Лорелом и Харди^{27}. Мой дружок сказал, что это его растрогало ~ он пригласил меня на чашку чаю, и так все это началось. Тогда я была моложе, но мы до сих пор вместе. Дома ему скучно — вот он и сердится, что я работаю здесь. Но деньги платят хорошие, и я не могу устоять, когда бедный мистер Карлайон меня просит.

— Да, для него это ужасно.

— Хуже некуда, дорогая моя, а самое скверное то, что все это случилось из-за его беспечности. Он был так влюблен в нее — они ведь были женаты всего несколько недель, когда это произошло.

(«Я не был влюблен в нее, и это самое ужасное...»)

— Конечно, — неуверенно отозвалась Тинка.

— Дей Трабл говорит, она была хорошенькой, как картинка... — Миссис Лав порылась в кармане юбки под фартуком. — Кстати, о картинках — вот мой дружок! — Она достала складной футляр из искусственной кожи и с гордостью продемонстрировала снимок.

Мисс Добрый-Совет видела множество фотографий чужих дружков. Она возвращала их по почте с заверениями, что на них изображены лица, свидетельствующие о силе, доброте и порядочности, а если они не слишком красивы, то это, возможно, к лучшему. Вступив в непосредственный контакт с ситуацией, Тинка пробормотала, что лицо необычайно интересное, и спросила, чем друг миссис Лав зарабатывает себе на жизнь. Миссис Лав ответила, что он коммивояжер, продающий фармацевтические товары.

— Не те, о которых вы подумали, дорогая, — со смехом добавила она. — Для нас это удобно: он может часто не ночевать дома. Он не хочет бросать жену из-за детей... — Миссис Лав спрятала фотографию.

— Конечно, бедняга Харри не писаный красавец, но это была любовь с первого взгляда, и мы с ним уже почти двенадцать лет...

Выходит, радуга погасла не для всех.

Следующим утром Тинка спустилась поздно. Карлайон уже почти закончил завтрак. Он вежливо поинтересовался, как ее лодыжка.

— Спасибо, лучше, — с той же холодной вежливостью ответила Катинка. — Сегодня я собираюсь попробовать спуститься по тропинке.

Карлайон остановился у стола со скомканной салфеткой в руке.

— Вы уходите?

— Да — если смогу.

— Понятно. — Он немного подумал. — Если бы вы остались... я попросил бы вас оказать нам... услугу.

— Услугу?

— Дело в том, что Анджела... моя жена просила вас навестить ее. Она никогда не видит никого, кроме нас троих и доктора, а теперь, когда вы знаете самое худшее, ей кажется, что это не вызовет у вас большого... отвращения.

Слезы жалости блеснули в глазах Тинки.

— Конечно я пойду к ней.

— Я позабочусь, чтобы свет был тусклым.

— Не надо, — запротестовала она. — Я уже видела ее лицо и нисколько не возражаю...

— Я думал не о том, что вы видели ее лицо, — холодно произнес Карлайон, а о том, что она увидит ваше. У вас очень выразительное лицо, мисс Джоунс, а нам не нужны лишние огорчения.

Вся ее жалость, все желание помочь мигом улетучились.

— Хорошо, я сделаю все, как вы хотите. Больше я не буду пытаться... все равно бесполезно заставить вас понять...

Он помог ей подняться по скрипучим ступенькам.

— И, пожалуйста, мисс Джоунс, ничего личного.

— Что вы имеете в виду?

— Говорите с Анджелой спокойно, рассказывайте о внешнем мире, о Лондоне и так далее... Но никаких вопросов о ней.

— Как я могу задавать ей вопросы? — недоуменно сказала Тинка. — Я думала, она не может говорить.

— Полагаю, она в состоянии ответить знаком «да» или «нет», — раздраженно отозвался Карлайон. — А мы не хотим, чтобы даже ее «да» или «нет» появилось в желтой прессе.

Катинка застыла, прислонившись к перилам на повороте узкой лестницы.

— Господи, вы все еще думаете, что я стану расспрашивать ее... после всего, что произошло...

— Откуда я знаю? Вы ведь хотели сделать это раньше Почему вы должны сжалиться над ней теперь?

Видя, что Карлайон смертельно устал после долгой бессонной ночи, Тинка не стала мучить его дальнейшими протестами.

— Хорошо, я сделаю так, как вы говорите.

Он проводил ее в конец коридора, открыл дверь, вошел в комнату, меблированную как гостиная, потом осторожно постучал в другую дверь и тоже открыл ее. Внутри было темно.

Миссис Лав поднялась со стула, подошла к Тинке, чьи глаза быстро привыкли к полумраку, взяла ее за руку и подвела к кровати, стоящей у окна, хотя портьеры сейчас были задернуты наглухо.

— Миссис Карлайон, к вам пришла молодая леди. Приятно увидеть новое лицо... услышать новый голос, не так ли? — Она придвинула стул для Катинки. — Поболтайте с миссис Карлайон, расскажите ей, как выглядит добрый старый Лондон.

— Благодарю вас, миссис Лав, — сказал Карлайон. — Если хотите, можете идти, а я останусь. — Он сел у маленького столика в другом конце комнаты и застыл, положив голову на руки. Катинка повернулась к кровати.

На подушке вырисовывались очертания головы, но залатанное лицо было едва различимо в сумраке. Что-то шевельнулось на кровати, и Катинка увидела протянутую к ней руку — здоровую левую руку, которая вчера просунулась сквозь разбитое стекло и начала писать жалобный призыв. Мысленно Тинка уверяла себя, что тепло пожала бы даже правую руку, похожую на уродливую лапу, но, к счастью, это оказалась маленькая, белая, здоровая ручка.