Кристианна Брэнд – Кот и мышь (страница 15)

— Не репортер?

— Я была им, но сейчас работаю в женском журнале. Чего ради мне здесь шпионить?

— В женском журнале! повторил Карлайон. Он стоял спиной к камину, сунув руки в карманы старого твидового пиджака и презрительно пожимая плечами. — Можно ли представить себе более лакомое блюдо для женского журнала? Хорошенькая девушка, недавно замужем, в один момент лишается красоты, счастья и всего, что может иметь для нее значение, превратившись в отвратительное чудовище даже для тех, кто ее любит и жалеет! Самая подходящая добыча для акул пера, самая подходящая жертва, которую мисс Джоунс может подать на блюдечке своему паршивому журнальчику! — Когда Тинка подняла голову, чтобы протестовать, он снова пнул полено с такой яростью, что искры посыпались на шелковый ковер. — Не понимаю, как вам удалось о ней пронюхать. Хотя вы ведь расспрашивали деревенских жителей, не так ли? Помню, вы упомянули, что говорили с ними о Дее Джоунсе Трабле — очевидно, вы беседовали не только о нем. Но он и миссис Лав получили указания не отвечать ни на какие вопросы и говорить, что в доме нет никого, кроме нас троих. Нам оставалось только отрицать вашу нелепую историю и поскорее вас выпроводить. Но мы не рассчитывали, что вы проберетесь в дом снова. Должен признаться, мисс Джоунс, вы едва меня не провели. Когда я увидел вас сидящей у валуна под дождем... — Он оборвал фразу. — Должен поздравить вас с вашими актерскими способностями — вам почти удалась ваша безнадежная затея.

— Но вы отлично знаете, что я действительно повредила лодыжку! — негодующе воскликнула Катинка. — Миссис Лав может подтвердить, что она сильно опухла.

— Очевидно, вы пошли на многое, чтобы достичь ваших целей.

— И каковы же были мои цели, позвольте спросить?

— Вы хотели вернуться в этот дом, не так ли?

— Ах да, я все время знала, что вы так думаете.

— Конечно я так думал. Вы почуяли сенсационный материал для статьи и хотя позволили себя выставить, нашли способ вернуться назад. Но так как я не был в этом уверен, то расставил вам ловушку. Я сказал, что в «Пендерине» нет телефона — ведь это не Флит-стрит, а вы и глазом не моргнули, потому что для вас это место повседневной работы. Значит, вы журналистка.

— Повторяю: я журналистка, но не такая, как вы думаете.

— Меня не заботит, какая вы журналистка, — сказал Карлайон. — Вы пронюхали о нашем секрете, проникли в дом и пытались в нем задержаться. Я позволил вам это — что мне оставалось делать? Не мог же я выставить вас под дождь на горный склон, подвернули вы лодыжку или нет. А если бы я так поступил, вы могли придумать что-нибудь похуже... Должен признаться, — добавил он, не глядя на нее, — все это вызывает у меня тошноту.

Тинка начала терять терпение.

— Я тоже сыта этим по горло! Кто я, по-вашему...

— Я уже сказал — журналистка.

— Да, я журналистка. Но я приехала сюда не для того, чтобы описывать вашу историю. Я никогда не слышала о... о несчастном случае и прочем. Откуда мне знать об этом? Вы сказали, что катастрофа произошла за границей, что вы привезли жену сюда тайно — каким образом «А ну-ка, девушки» могли об этом пронюхать? Так называется журнал, где я работаю — там печатают разную чепуху вроде того, как одеваться на четыре фунта и выглядеть кинозвездой, когда можно позволить вашему парню целовать вас и как выйти замуж за босса. Как мы могли узнать о несчастном случае, даже если бы писали о таких вещах?

— Тогда почему вы явились сюда?

— Я уже тысячу раз говорила вам: мне писала девушка из этого дома, называющая себя Амистой. Она рассказывала о вас, о миссис Лав, о Дее, даже о разносчице молока и мужчине, приходившем чинить канализацию — Дее Джоунсе Ач-и-фай, с которым я вчера разговаривала в деревне... Вот вам и доказательство — кто мог сообщить мне, что он чинил у вас канализацию весной, несколько месяцев тому назад?

— Но вы же сами признались, что вчера разговаривали с ним.

— Господи! — Тинка откинулась на подушки. — Вы не верите ни одному моему слову!

— Потому что это полная чушь. Здесь никогда не было никакой девушки, кроме моей жены.

— Возможно, ваша жена...

— Когда ремонтировали канализацию, — прервал Карлайон, — моя жена была в лондонской лечебнице и еще ни разу не появлялась в этом доме. Все это ложь от начала до конца, мисс Джоунс.

Катинка чувствовала, что потерпела поражение. Она могла послать за письмами Амисты, получить подтверждение от мисс Давайте-Будем-Красивыми и других сотрудников редакции, положить все это перед Карлайоном с датами, почтовыми марками и всем прочим, но на это требовалось время...

— Я могу лишь снова сказать, что ничего не знала о вашей истории и не собиралась предавать огласке вашу личную жизнь... — Она жалобно посмотрела на него. Ее лицо, обычно круглое и безмятежное, было залито слезами, веснушчатый нос покраснел, влажные глаза блестели. — Неужели после нашего вчерашнего дружеского разговора под дождем вы можете считать меня настолько жестокой и бессердечной, чтобы причинить вред вашей жене? Неужели вы не верите в мою искренность?

Голубые глаза Карлайона на мгновение смягчились при виде ее горестного личика. Он глубже сунул руки в карманы, опираясь плечами на каминную полку.

— Обаяние — штука опасная, мисс Джоунс. Оно способно принимать любое обличье — быть веселым, забавным, приятным... Но самое опасное то, что оно всегда кажется искренним. Каким-то непостижимым образом профессиональные чаровницы всегда искренни, даже когда сами того не желают.

— Должна признаться, — с горечью промолвила Тинка, — что Катинка Джоунс в роли профессиональной чаровницы заставила бы моих коллег с Флит-стрит помереть со смеху.

— Все журналистки — профессиональные чаровницы, — заметил Карлайон. — Это входит в арсенал их средств. Добавьте притворное дружелюбие во время сиденья у валуна под дождем — и весь мир у ваших ног.

— Или радугу, — сказала Тинка.

Какой-то миг Карлайон выглядел так, словно она дала ему пощечину, но он тотчас же повторил: «Или радугу» и кивнул, словно говоря: «Один ноль в вашу пользу, мадам — можете радоваться!»

— Поэтому вы привели прекрасную шпионку назад в ваш дом, и она, ничего не подозревая, позволила вам дать ей снотворное...

Карлайон казался слегка пристыженным.

— У миссис Лав полно таких препаратов — разумеется, для Анджелы. Если бы мы нашли карточку прессы в вашей сумке, то знали бы, чего от вас ждать. Признаюсь, я был удивлен, когда карточки там не оказалось и когда мы поняли, что ваша лодыжка действительно повреждена. Но к тому времени вы уже видели мою жену.

— Я видела только лицо, склонившееся надо мной в темноте, а утром убедила себя, что мне это приснилось.

— Но ведь мы не могли об этом знать, верно?

— Почему ваша жена вошла ко мне в комнату?

— Она искала то, к чему вы впоследствии привели ее, — ответил Карлайон. — Зеркало. Все, что она хотела, это увидеть свое отражение. Мы заперли верхние комнаты и, как вы знаете, завесили шалью зеркало в холле — она вряд ли могла спуститься вниз без провожатого. Но нам пришлось объяснить ей, что в доме посторонний и она должна какое-то время не покидать свои комнаты. Для нее это означало, что ваша спальня с зеркалом на туалетном столике будет открыта. Она пришла посмотреть в ваше зеркало. Миссис Лав застала ее, склонившейся над вами.

— А сегодня?..

—.Сегодня неожиданно явился доктор — должно быть, до нас не дошло письмо с предупреждением. Он снял несколько швов, но что-то пошло не так, а ему не хватило анестетиков... Короче говоря, все было скверно, как всегда. Доктору пришлось задержаться, и он торопился назад. Миссис Лав и я пошли проводить его к лодке, чтобы выслушать последние инструкции, а Дей остался в доме присматривать за Анджелой, но тут снова вмешалась мисс Джоунс! Вы вынудили его бежать за вами на гору, а Анджела тем временем спустилась в холл. Шаль убрали с зеркала — снова благодаря мисс Джоунс с Флит-стрит...

— Думаете, она видела себя?

— Я знаю, что видела, — с сердитым презрением отозвался Карлайон. — Это звериное фырканье, дорогая моя. плач Анджелы. Она не плачет, как другие хорошенькие девушки, так как не может толком открыть рот... Анджела твердо решила увидеть себя в зеркале и после всех наших стараний этого не допустить добилась своего благодаря вам. Она плакала, так как видела, что осталось от ее красоты...

Перед мысленным взором Катинки предстала неповрежденная левая рука Анджелы, неуверенно пролезающая сквозь дырку в оконном стекле, словно цыпленок из яйца, и пишущая на стене буквы. «Скажите, что вам нужно!» — крикнула ей Тинка, и рука написала букву «А», а затем «М» и «I». Первые буквы слова «зеркало»^{26}, а не имени «Амиста»!

— Не знаю, было ли правильно не позволять ей видеть себя, — заговорила Катинка после долгой паузы. — Она должна знать о своем состоянии — к чему терзать ее ложными надеждами? Мне очень жаль, если она пострадала из-за меня — я никогда себе этого не прощу. Но не думаете ли вы, что это к лучшему? Мне кажется, что да.

— Отлично, — усмехнулся Карлайон. — Уверен, что врачи, хирурги и психиатры, которые после долгих размышлений и дискуссий говорили нам, что Анджела не должна знать самое худшее, так как может не перенести шок, будут очень заинтересованы, узнав, что вы думаете иначе. Но пока что ваша теория не оправдывается. Она была на грани самоубийства, и нам пришлось снова дать ей большую дозу морфия. Очень жаль, потому что мы пытались понемногу уменьшать дозу, но с другой стороны, когда Анджела придет в себя, желание получить морфий может быть таким сильным, что она забудет о мучениях, которым вы ее подвергли...