Кристиан Жак – Запретный город (страница 58)

Казалось, что восхождение никогда не кончится, а тропа становилась все более крутой и узкой, но Ясна и не думала отставать. А ее проводница, следуя по дорожке, вьющейся по самому краю пропасти, ни разу не обернулась. Наконец ведунья остановилась на вершине кряжа, и Ясна смогла к ней приблизиться.

— Селение уснуло, тела наполнены снами, а боги непрестанно продолжают творить. То, что ты видишь, — то, Что тебе должно видеть, — сотворено ими. Не людьми же, ибо тех разрушает время. Слушай, Ясна… Внимай словам священной горы.

Кругом царило полнейшее безмолвие. Не выл ни единый шакал, ни одна ночная птица не выводила свои трели.

В первый раз Ясна видела небо. Не то усыпанное созвездиями небо, для всех явственное, но некий сокровенный, тайный образ. Длани и стопы небесной богини Нут касались краев вселенной. Все, что успела усвоить Ясна с тех пор, как ее приняли в селение, обрело некие новые смыслы и вошло в согласие с этим женственным космосом, в котором жизнь непрестанно возрождает себя.

— Иди же познакомься с союзниками твоими, — велела ведунья.

И Ясна оставила утес и начала спускаться в узкую расщелину, окруженную выступами и скалами, и, сойдя вниз, присела на круглый камень — таким его сделали бури и ветра, Тьма понемногу рассеялась, словно бы луна решила направить весь свой свет на это пустынное место. И в этом свете Ясна увидела их.

Змеи.

Десятки змей самой разной величины и самых немыслимых расцветок.

Красная с белым брюшком, еще красная с желтыми глазами, белая с толстым хвостом, белая со спиной в красную крапинку, черная со светлым брюшком, раздувшаяся гадюка, другая гадюка, на головке которой словно стебель лотоса нарисован, рогатая гадюка и кобры, изготовившиеся к нападению.

Ясна умирала от страха, но не убежала. Если уж ведунья привела ее сюда, то не затем, чтобы ей навредить.

Ясна смотрела на то, как змеи, одна за другой, укладывались неподалеку от нее, и скоро она со всех сторон была окружена живым, шевелящимся кольцом. Глазки рептилий глядели бдительно, но никакой враждебности Ясна в них не замечала.

И вот в ночи заблистала седая грива ведуньи. А когда она воздела руки к солнцу, всей осанкой своей выражая умиротворение, змеи полезли под круглый камень. И очень скоро все они скрылись под его громадой.

— Лучших союзников у тебя не будет, — сказала она Ясне. — Они не лгут, не строят козни и носят в себе яды, из которых ты будешь готовить снадобья, исцеляющие недуги. В горах я научу тебя говорить с ними, и ты сможешь призывать их к себе. Змеи — дети бога земли Геба, им ведомы тайны недр, ибо при них первые боги сотворяли и горы, и реки, и пески, и все что ни есть на земле. Приемлешь ли ты дар змей?

Ясна взяла посох, протянутый ей мудрой женщиной. Но миг, когда он превратился в длинную золотую змею с приоткрытой пастью, молодая женщина не уловила.

58

В харчевне, открывшейся в Фивах близ главного рынка, было полно египетских и чужеземных торговцев, приходивших сюда, чтобы подкрепиться и поболтать. Настроение у всех — развеселое, разговоры больше про сделки и барыши. Полненький бородатый Дактаир вполне мог сойти за сирийского купца, ищущего дело повыгоднее. Здесь ему не грозила случайная встреча с каким-нибудь знакомым; вот почему именно здесь назначил он встречу с одним из помощников Места Истины. Тот был прачечником.

Человек с округлыми плечами присел напротив Дактаира. Стоял такой шум и гам, что подслушивания опасаться не стоило.

— Я заказал лучшего пива, — сказал ученый.

— А стиральный порошок есть?

— Целый мешок приторочен к спине осла, привязанного во дворе.

— Ой как хорошо, — обрадовался прачечник. — Знали бы вы, до чего тягостно мое ремесло… А хуже всего те потеки, что остаются на женском белье после месячных. И такие эти женщины придирчивые! Если белье не сверкает белизной, не берут: мол, стирай по новой. Они сами, наверное, никогда это свое тряпье не стирали. А ваш порошок сильно выручает — досужее время появилось. И в кои-то веки могу огородом заняться.

— Это наша маленькая тайна…

— И главное, чтоб начальство мое не прознало! Пусть думают, что я все по старинке делаю, как и все товарищи мои. Просто я — лучший.

— Разумеется, но мне понадобятся кое-какие услуги. По мелочи.

— А что надо-то? — заволновался прачечник. — Я человек бедный.

— Мне хотелось бы кое-что выяснить.

Прачечник потупил глаза.

— Это смотря что… Я же так, мелкая сошка, ничего толком не знаю…

— А в селение ходишь?

— Я же права не имею.

— А другие помощники?

— Тоже. Охрану не уломать. С тех пор как начальник Собек стал еще бдительнее и новые меры принял, ни один человек снаружи не осмелится и подумать про селение, не то что заикнуться об этом. Да и народ тамошний… они же все друг друга знают. Чужак на виду, его в миг засекут, выгонят да еще и в темницу кинут.

— А разве любопытство не пересиливает?

— Куда там! Каждый за свое держится. Мы, помощники, на свое житье не жалуемся.

— Но ты ведь примерно знаешь, сколько белья сдают в стирку тебе и товарищам твоим, так? Значит, можешь прикинуть, сколько народу в селении живет и сколько примерно из них мужчин, а сколько женщин.

Прачечник пристально поглядел на Дактаира.

— Это, конечно, можно… Только нам советуют держать язык за зубами.

— И чего бы ты хотел?

— Три мешка вашего порошка. Даром.

— Дороговато.

— Ну так и сведения, которые вам нужны, тайные очень… Я и так боюсь — очень опасно. Узнает кто, что я тут вам наговорил, меня с работы погонят. Так что всего — четыре мешка.

— На этом и порешим.

— Так говорите, чего вы хотите. И сколько заплатите.

Торг вышел, как у заправских купцов.

— Так вот, по-моему, мастеровых — с три десятка, и раз есть кое-какие холостяки, то женщин там двадцать, может, двадцать пять.

— А дети? Их больше?

— Считаем по два ребенка на пару. Есть, правда, жрицы Хатхор, они детей не хотят. Всего, значит, получается…

«Такая крошечная община, — думал Дактаир. — Раздавить ее не так уж трудно».

Наконец все фасады в селении обновлены и сверкают первозданной белизной в лучах солнца. Панеб Жар испытывал гордость: он мастерски овладел навыками работы с гипсом, хотя занятие это и наводило на него тоску. Махать руками туда и сюда — хорошего мало, ни душе, ни сердцу никакой радости. И к тому же ремесло это больше ничего нового открыть ему не могло.

Молодой исполин привык к постоянному присутствию Уабет Чистой, которая и за домом глядела, и на кухне стряпала, и за любовные утехи у Бирюзы не корила. Перед людьми она была его законной женой, но понимала, что муж о ней почти и не думает. А в разговорах с другими женщинами она совсем не жаловалась на своего юного супруга и надеялась, что из ее речей всяк поймет, как она счастлива.

Назавтра Панебу предстояло давать отчет рисовальщикам и начальнику артели. Раз он так здорово справился с испытанием, ему, надо надеяться, будет позволено заявить о своих желаниях. А туманные словеса он и слушать не станет — хватит. Тем более, что питается он хорошо: у сытого заведомо больше сил и победить в споре будет, наверное, легче.

Однако его подстерегала новая неожиданность: длинное белое облачение, на шее — сердоликовое ожерелье, лоб украшен венком из цветов — осанкой своей Уабет Чистая нимало не походила на смиренную домохозяйку.

— Не шуми, входи, но потише, — попросила она.

У Панеба пропало настроение, но он прошел в дверь, за которой обнаружил Ясну с Нефером: супруги сосредоточенно взирали на изображения предков, установленные в нише, высеченной в стене первой комнаты. Один взывал к богу Птаху, другая — к Хатхор. У обеих статуэток предков не было рук, а туловища обрывались на линии, проведенной чуть ниже ребер, где-то над пупком. На груди у каждого было по большому ожерелью, а глядели статуи серьезно и как-то очень значительно.

Ясна зажгла пластинки фимиама, разложенные на небольшой переносной жаровне, и протянула жаровню Панебу.

— Почти наших предков огнем, — потребовала она. — Предки обретаются во всех жилищах наших, ты живешь их мощью и силой. Они являют себя самым разным образом на тысячах путей и могут ослепить нас или открыть нам глаза. Посему да не истребит ничего пламя, пылающее здесь.

Пока Панеб кадил предкам, Ясна оросила водой цветы и плоды, возложенные на жертвенник.

— Пришел час освятить жилище сие, — промолвил Нефер. — Зайди во вторую комнату: я приготовил там подарок.

В стенную нишу Молчун поместил прямоугольную известняковую стелу с полукруглым верхом. Плитка была высотой около тридцати сантиметров, и на ней был изображен предок, именующийся «могущественный и светоносный дух Ра»: он находился в солнечной барке и посылал свои лучи обитателям селения.

— Сам стелу изваял, что ли? — спросил Панеб.

— Нравится?

— Настоящее чудо! А в правой руке у предка — знак жизни, так?

— И он преподнесет его нам, если только мы поймем, как услышать его голос. «Способность слышать — величайшее из всех благ», — говорил мудрец Птаххотеп, и ее дарует нам сердце. Если не отъединять сердце от языка, всякое начинание достигнет своей цели.

— И мои дела тоже?

— Если бы не сердце, у нас не было бы ни ума, ни совести, без сердца невозможно увидеть свет наших предков и почувствовать аромат лотоса, коим они дышат, — вот чему меня учил наш начальник артели. Эта стела — связь между миром иным и нашим селением, между богами и живыми.